Но на площадке, перед тем как вложить ключ в замочную скважину, она остановилась, шатаясь. Она не произнесла ни слова, вся напряглась, отворила дверь, схватила Жака за руку, сильно сжала её и увлекла его за собой в квартиру.
Госпожа де Фонтанен провела это утро дома в состоянии такой душевной тревоги, какой ей не довелось испытать даже в худшие часы её супружеской жизни.
Дверь в комнату Даниэля, к счастью, оказалась закрытой, и бедной женщине удалось бы убедить себя в том, что она стала жертвой кошмара, если бы желание выпить чашку чая не привело её в кухню: увидев два прибора, она инстинктивно закрыла глаза, повернула обратно и снова укрылась в своей спальне.
Минуты полного упадка духа сменялись мгновениями лихорадочного возбуждения. Сняв дорожный костюм, надев старое домашнее платье, убрав комнату, тщательно проделав целый ряд ненужных вещей, она решила принудить себя не двигаться и уселась в своё глубокое кресло у окна с залитыми солнцем жалюзи. Необходимо было во что бы то ни стало овладеть собой. Для этого ей недоставало маленькой Библии, оставшейся в чемодане. Она взяла с этажерки старинную Библию своего отца — тяжёлую, толстую чёрную книгу, поля которой были испещрены пометками и замечаниями пастора де Фонтанена. Открыв её наудачу, она попыталась читать. Но ум её упорно убегал от текста, поглощённый бессвязной вереницей образов и представлений, в которых мысль о Даниэле сплеталась с воспоминанием о поверенных в Вене, об огорчениях, связанных с её поездкой, о вокзалах, забитых войсками. Смутные видения, над которыми царила всё та же картина — постель, где Жак и Женни спали, обнявшись. Грохот обозов, проезжавших по соседним бульварам, сотрясал стены и отдавался у неё в голове, сопровождая зловещим аккомпанементом её думы. Впервые в жизни ощущение страха, паники тяготело над ней так сильно, что она не могла преодолеть его, — ощущение, что она захвачена, увлечена водоворотом, что ужасающие бедствия опустошают Европу, её собственный очаг, что дух зла торжествует над миром.
Вдруг она услышала какой-то шорох в передней, и сейчас же вслед за этим раздались шаги в коридоре. Её лицо застыло. У неё не было сил встать; она лишь выпрямилась. Дверь отворилась, и вошла Женни, с искажённым от волнения лицом, с остановившимся взглядом, очень бледная под своей траурной вуалью.
Поза матери, так спокойно сидевшей на своём обычном месте, в платье с разводами, с Библией на коленях, поразила девушку и потрясла её: всё её прошлое неожиданно предстало перед ней, словно после долгих лет отсутствия. Не рассуждая, забыв о Жаке, который стоял сзади, в коридоре, не решаясь войти вслед за ней, она подбежала к матери, обвила её руками и, чтобы оказаться ближе, опустилась на ковёр и прижалась лбом к её платью.
— Мама…
Нежность, сострадание мгновенно избавили г‑жу де Фонтанен от тревоги. Сердце её преисполнилось снисходительности, и тайна, случайно обнаруженная ею, внезапно предстала перед ней в ином свете: не как позор, а как слабость. Она уже наклонилась к вновь обретённой дочери, хотела заключить её в объятия, выслушать её признания, обсудить вместе с ней ужас случившегося, понять её, помочь, направить, — но вдруг её дыхание остановилось: на стене коридора колыхнулась чья-то тень… Женни была не одна! Жак здесь! Сейчас он войдёт!… Её рука, лежавшая на голове Женни, судорожно сжалась. Она не могла оторвать глаз от этой отворённой двери. Прошло несколько секунд. Креповая вуаль распространяла сильный терпкий запах… Наконец силуэт Жака вырос в дверях. И перед глазами г‑жи де Фонтанен снова заколебалось видение: постель, два лица в блаженном забытьи…
Сдавленным голосом, полным упрёка и ужаса, она пробормотала:
— Дети… Бедные мои дети…
Жак переступил порог. Он стоял перед ней; он смотрел на неё с застенчивым и в то же время хмурым видом. Тогда она отчётливо выговорила:
— Здравствуйте, Жак.
Женни быстро подняла голову. Конечно, она не смеялась, но усмешка, искажавшая её лицо, отбрасывала на него отблеск какой-то дьявольской радости; и совершенно новый, бесстыдный огонь, вызывавший представление об обнажённом инстинкте, сверкал в её голубых глазах. Она протянула руку, схватила Жака за кисть, резко привлекла его к себе и, повернувшись к матери, сказала тоном, который ей хотелось сделать ласковым, но в котором прозвучало торжество и оттенок вызова, почти угрозы.
— Я ещё раз нашла его, мама! И навсегда!
Госпожа де Фонтанен с секунду смотрела на неё, потом на него. Она попыталась было улыбнуться, но не смогла. Слабый вздох вырвался из её груди.
Женни наблюдала за ней. В этом вздохе, на этом материнском лице, дрожащем не только от тревоги, но и от нежности, лице, где она могла бы уже прочитать залог примирения, — её болезненная подозрительность не захотела увидеть ничего, кроме осуждающей грусти. Это оскорбило её, глубоко ранило самую сущность её дочерней любви. Она отстранилась от матери и, порывисто встав, одним движением оказалась возле Жака. Её воинственная поза, огонь её взгляда выражали безграничную, слепую, дерзкую, вызывающую гордость.
