Семья Тибо. Том 2 полностью

Она подошла к нему, сжала его лицо ладонями. «Любимый!» — подумала она. Она медленно погрузила свой страстный взгляд в глаза Жака и смотрела так, пока их губы не слились.

Она высвободилась первая.

— Иди, — сказала она. Её голос, лицо выдавали крайнее нервное напряжение и усталость. — А я пойду к маме. Я поговорю с ней, скажу ей всё.

Едва успев выбежать из квартиры, Жак, вновь охваченный тем самым волнением, которое после посещения редакции «Этандар» вызвало в нём столь сильное желание побыть одному, на секунду задумался: какую же это вещь — неотложную вещь — ему предстояло сделать? И вдруг слова Мурлана снова прозвучали в его ушах: «Быть может, достаточно было бы какого-нибудь пустяка… Если бы вдруг внезапная вспышка сознания разорвала эту толщу лжи, разделяющую две армии…»

Ослепительный свет вдруг засиял перед ним: «Разделяющую две армии…» Эта мысль встала перед ним с такой силой, с такой отчётливостью, что у него закружилась голова, и он остановился посреди лестницы, опершись рукой о перила; сердце его учащённо забилось от прилива отваги и надежды… Замысел, уже несколько часов бродивший в его мозгу неосознанным, вдруг озарился ярким светом и завладел всем его существом. То была не смутная фантазия, не искушение пустого мечтателя, нет: то, что внезапно приняло в нём определённую форму, было точным планом определённого индивидуального действия, одною из тех навязчивых идей, какие втайне возникают иногда в уме анархистов. Теперь он знал, зачем едет в Швейцарию и что подготовит там! Он знал, каким реальным актом, решительным, ни с кем не разделённым актом, сможет наконец после стольких дней бездействия и бесплодной тоски начать борьбу за то, во что он верил, и воспрепятствовать войне! Актом, для свершения которого, без сомнения, придётся пожертвовать собой. Это он понял в первую же минуту и принял без рисовки, даже не сознавая своего мужества, движимый только мистической верой в то, что это действие, ради которого он готов был отдать свою жизнь, является сейчас единственным и последним средством пробудить сознание масс, резко изменить ход событий и нанести поражение силам, объединившимся против народов, против Братства и Справедливости.

Он совершенно забыл о возвращении г‑жи де Фонтанен, о своём странном визите к ней; забыл даже о Женни.

Она — наоборот… Прежде чем вернуться в комнату матери, она проскользнула на балкон, чтобы посмотреть на Жака, когда он выйдет из дома, и уже беспокоилась, что его так долго нет. Наконец она увидела его: он вышел из ворот и, не обращая внимания на прохожих, на обозы, загромождавшие мостовую, бросился, словно одержимый, в сторону бульвара Сен-Мишель. Она следила за ним взглядом до тех пор, пока он не исчез. Но он не обернулся.

Оставшись одна, г‑жа де Фонтанен прислонилась головой к спинке кресла и несколько минут сидела в каком-то оцепенении. Мысли её были неопределенны и смутны, но всё, что она чувствовала, выразилось в одной туманной фразе, которую она удручённо повторяла про себя: «Из этого не может выйти ничего хорошего…» Она продолжала видеть перед собой Жака и Женни, стоящих рядом, похожих на два ствола, растущих из одного корня. Затем по невольной ассоциации она вдруг увидела перед собой строгую гостиную своего отца и в амбразуре окна стройного, молодого Жерома в отделанной чёрным шнуром светлой визитке — своего жениха Жерома, который улыбался с победоносным видом. С какой уверенностью они устремлялись тогда к будущему, — они тоже! Как упорно противостояли семье они оба! Какой непобедимой ощущала она себя рядом с ним!… Она вдруг вспомнила свою прежнюю экзальтацию, свои иллюзии, свою уверенность в том, что её ждёт счастье, в том, что они первые познали такие восторги. И вместо того, чтобы при этом насмешливом, всплывшем в её душе воспоминании испытать чувство горечи или хотя бы грусти, она вся просветлела, словно жизнь сдержала своё обещание счастья.

Услышав шаги дочери, она вздрогнула. Решительная походка Женни, движение, которым она затворила за собой дверь, её напряжённое лицо и отсутствующий, горящий, фанатический взгляд — всё это испугало г‑жу де Фонтанен.

Решив, что только ласка может помочь изгнанию вселившегося в Женни беса, г‑жа де Фонтанен боязливо прошептала:

— Поцелуй меня, дорогая…

Женни слегка покраснела: она ещё ощущала на губах губы Жака. Делая вид, будто не слышит, она сняла шляпу, вуаль и отнесла их на кровать. Потом, не в силах бороться с усталостью, подошла к кушетке, стоявшей в глубине комнаты, и вытянулась на ней.

И тогда, с несколько неловкой торопливостью, она воскликнула:

— Я так счастлива, мама!

Госпожа де Фонтанен бросила на дочь быстрый взгляд. Её материнскому сердцу показалось, что в этом утверждении, прозвучавшем лёгким вызовом, был оттенок отчаянья. Этого оказалось достаточно, чтобы убедить её, что перед ней долг, высший долг, который необходимо исполнить, каков бы ни был связанный с этим риск. Повинуясь внутреннему чувству, которое она принимала за веление духа, г‑жа де Фонтанен вдруг выпрямилась с неожиданной властностью.