Жак, напротив, смотрел на г‑жу де Фонтанен с ласковой настойчивостью, и если бы он заговорил, то, вероятно, сказал бы: «Я понимаю вас… Но надо понять и нас тоже…»
Госпожа де Фонтанен смущённо взглянула на молодую пару и опустила глаза: видение постели снова встало перед нею…
Наступило молчание.
Затем, повинуясь привычке, она вежливо обратилась к Жаку:
— Что же вы стоите, дети?… Садитесь…
Жак пододвинул стул Женни и по знаку г‑жи де Фонтанен сел слева от её кресла.
Эти немногие простые слова, казалось, несколько разрядили атмосферу. Как только все уселись в кружок, словно во время визита, температура как будто понизилась, стала ближе к нормальной. Жак почти естественным тоном прервал молчание, обратившись к г‑же де Фонтанен с вопросом о подробностях её обратной поездки.
— Ты, значит, не получила моего последнего письма? — спросила она у Женни.
— Ничего. Ни одного письма. Я ничего не получила от тебя. Кроме открытки. Первой. Той, что ты написала на вокзале в Вене, в понедельник. — Она говорила отрывисто, почти не разжимая губ.
— В понедельник? — переспросила г‑жа де Фонтанен. Её веки задрожали от усилия, которое ей понадобилось, чтобы восстановить в памяти последовательность дней. — Но ведь я каждый вечер писала по два письма: одно — тебе, другое — Даниэлю.
При мысли о сыне сердце её снова сжалось.
— До меня не дошло ни одно, — резко заявила Женни.
— А Даниэль разве не писал тебе?
— Писал… Один раз.
— Где он?
— Он уехал из Люневиля. С тех пор — ничего.
Наступило молчание, которое снова нарушил Жак, испытывавший неловкое чувство:
— А… когда вы выехали из Вены?
Госпоже де Фонтанен оказалось нелегко вспомнить это.
— В четверг, — ответила она наконец. — Да, в четверг утром… Но в Удине мы прибыли только ночью. И только в полдень выехали в Милан.
— А что, в четверг утром в Австрии уже было сообщение об обстреле и оккупации Белграда?
— Не знаю, — призналась она. Находясь в Вене, она была занята исключительно тем, что защищала память своего мужа и совсем не следила за событиями.
«Женни даже не спросила, удалось ли мне уладить наши дела, — подумала она. И, глядя на дочь, вдруг задала себе мучительный вопрос: — Может быть, она немного разочарована тем, что мне удалось вернуться?»
Чтобы сказать что-нибудь, Жак снова начал расспрашивать о настроениях в Вене, о манифестациях, и г‑жа де Фонтанен добросовестно старалась подробно отвечать ему, цепляясь, как и он, за эти общие темы, отдалявшие опасное объяснение, ибо в эту минуту все трое думали ещё, что «объяснение» неминуемо, неизбежно.
Жак то и дело оборачивался к Женни, как бы приглашая её принять участие в разговоре. Напрасно. Теперь она даже не делала вида, что слушает. Посадка головы, суровое выражение похудевшего лица, ускользающий и жёсткий взгляд, как-то по-особому поднятый подбородок и сжатые губы — всё выдавало в ней не только желание остаться в стороне, но даже тайную отчуждённость, напряжённую, враждебную. Она сидела на краешке стула, не прислоняясь к спинке, всё её тело ныло, нервы были словно обнажены, и она обводила комнату равнодушным взглядом, который время от времени останавливался на матери, словно на какой-то статистке, расположившейся среди почти нереальных декораций. Г‑жа де Фонтанен с её Библией, в этом старом зелёном бархатном кресле, которое всегда ставили боком, чтобы на него лучше падал свет из окна, казалась ей сидящей здесь с незапамятных времён: воспоминание о минувшем, символ (быть может, трогательный, но ещё скорее раздражающий) далёкого прошлого, которое с каждой минутой тихо отрывалось от неё, прошлого, которое как будто уходило от неё в туман, подобно тому как удаляется от отъезжающего путника группа родных, пришедших проститься с ним. Женни плыла уже к другим берегам; и с сильно бьющимся сердцем, похожая на снимающийся с якоря корабль, чувствовала в себе трепет, вибрацию новой жизни. Если бы Жак в эту минуту схватил её за руку и сказал: «Идёмте, бросьте всё это навсегда», — она бы ушла, даже не оглянувшись назад.
Маленькие часы, стоявшие на ночном столике рядом с фотографиями Жерома и Даниэля, начали медленно бить в наступившей тишине.
Жак взглянул на них и, почувствовав внезапное искушение сбежать, наклонился к Женни.
— Одиннадцать часов… Мне надо идти.
Они обменялись быстрым взглядом. Женни утвердительно кивнула головой и сейчас же, не ожидая его, встала.
