Семья Тибо. Том 2 полностью

— Женни, — сказала она, — молилась ли ты? Молилась ли ты по-настоящему?… И можешь ли ты сказать: «Предвечный со мною»?

С первых же слов Женни неприязненно насторожилась. Вопросы религии всегда отделяли её от матери пропастью, которая была мучительной для обеих, но всю глубину которой сознавала она одна.

— Женни… Дитя моё… — продолжала г‑жа де Фонтанен, — отрешись от своей гордости… Давай помолимся вместе, призовём на помощь Того, кто знает всё… Загляни вместе с ним в тайники своего сердца… Женни! Разве ты не чувствуешь, что в глубине твоей души что-то… сопротивляется? — Её голос задрожал. — Что-то… Кто-то… предупреждает тебя, что, быть может… ты обманываешься, что, быть может, ты лжёшь сама себе?

Женни молчала, и её мать решила, что она ушла в себя, готовясь к молитве. Но после длительной паузы девушка произнесла со вздохом:

— Ты не можешь понять!

Тон был горький, безнадёжный, враждебный.

— Могу, дорогая… Я могу понять тебя!

— Нет! — проговорила Женни, упрямо глядя в одну точку, и в её взгляде выразились нетерпение и упорство. Мысль, что её не понимают, что её мучат, доставляла ей болезненное наслаждение. Она чуть было не сказала: «Ты не имеешь ни малейшего представления о такой любви, как наша!» Но не смогла произнести вслух это слово: «любовь». Она криво усмехнулась. — Я окончательно убедилась сейчас, что ты не понимаешь… Совершенно не понимаешь!

— Что ты хочешь этим сказать, Женни? Ты находишь, что я плохо приняла вас?

— Да.

— Да?

— Да! отрезала Женни, глядя в потолок. И глухим, полным обиды голосом пояснила, приподнимаясь: — если б ты поняла нас, ты нашла бы хоть одно слово, чтобы сказать об этом! Одно слово, которое показало бы нам, что ты разделяешь наше счастье!

Госпожа де Фонтанен отвела глаза. Наконец она ответила:

— Ты несправедлива, Женни… В чём ты можешь упрекнуть меня? Я приезжаю сюда утром, не имея ни о чём понятия… Ты не была со мной откровенна, ты всё от меня скрыла…

Женни прервала её, пожав плечами несвойственным ей жестом — жестом, которого её мать, пожалуй, никогда не видела у неё прежде, жестом Жака. С упрямым, загадочным, удовлетворённым видом она сказала:

— Я ничего от тебя не скрыла!… Вот видишь, ты уже осуждаешь, ничего не зная. Две недели назад я и сама была далека от мысли, что…

— Но ведь с тех пор, как мы расстались, ещё не прошло двух недель: сегодня всего неделя… Стало быть, когда я уезжала, ты ещё не…

— Нет!

(Она лгала, так как г‑жа де Фонтанен была ещё в Париже в тот вечер, когда они встретились с Жаком на Северном вокзале. Она отвернулась, но голос выдал её с такой очевидностью, что они обе покраснели.)

— Если бы две недели назад, — продолжала Женни, и её смущение прорвалось в натянутом смешке, — если бы ты тогда заговорила со мной о Жаке, я ответила бы тебе, что ненавижу его! Что никогда не соглашусь увидеться с ним снова!

Опершись на ручки кресла, г‑жа де Фонтанен с живостью наклонилась к ней.

— Так, значит, это в несколько дней?… Не успев хорошенько подумать… — Она чуть было не сказала: «Поговорить со мной…» Но добавила только: — …посоветоваться с Даниэлем?…

— С Даниэлем? — повторила Женни, притворяясь удивлённой. — Почему с Даниэлем? — Подталкиваемая раздражением, причины которого она не понимала и сама (в котором, быть может, без её ведома, прорвался протест против долгих лет ласкового принуждения, — осадок старых затаённых обид), она снова разразилась вызывающим смехом. Затем, поддаваясь непостижимому соблазну ранить мать в самое уязвимое место, добавила: — Как будто Даниэль может знать, может понять! Что он мог бы сказать мне, твой Даниэль? Глупости, которые может сказать каждый! Разные «благоразумные» слова!

— Женни!… — простонала г‑жа де Фонтанен.

Но Женни уже не могла остановиться.

— Слова, которые сейчас, конечно, и у тебя на языке. Выскажи же их наконец! Что ты хочешь сказать? Что сейчас война?… Или что мы с Жаком недостаточно хорошо знаем друг друга? Что я не буду счастлива?

— Женни! — повторила г‑жа де Фонтанен.

Она смотрела на дочь, оцепенев от изумления. Эта Женни, с нахмуренными бровями, с напряжённым лицом, с пронзительным голосом, не походила ни на одну из тех Женни, каких ей приходилось видеть возле себя за двадцать лет; эта новая Женни была во власти только что проснувшихся, сорвавшихся с цепи инстинктов… «Невменяема», — подумала г‑жа де Фонтанен с чувством отчаяния, но и снисходительности, почти облегчения.

Осуждение и даже страдание матери не только не трогали Женни, а, напротив, — ещё подстрекали её.

— А если я согласна быть несчастной, но с ним? Это не касается Даниэля! Это касается меня одной! Я не прошу ничьих советов! Какое мне дело, что думают другие! Я не собираюсь больше советоваться ни с кем теперь, когда у меня есть он, он!