«Господи, — взывала она, — помоги мне, дай мне силу!… Нет ничего непоправимого… Мы никогда не должны отчаиваться в твоих созданиях…» Медленно два раза подряд она повторила про себя слова Священного писания:
Наконец первая минута отупения миновала, и ум её заработал с неожиданной энергией. Совершенно разбитая, согнувшись, сложив руки, г‑жа де Фонтанен продолжала неподвижно сидеть в своём глубоком кресле. Но в голове у неё прояснилось. Она терпеливо старалась разобраться в себе. Как всегда в дни испытаний, она силилась проанализировать свою скорбь, с точностью очертить её границы, превратить её, если можно так выразиться, в нечто определённое, в нечто такое, что можно было бы извлечь из души и принести в дар богу.
Не отъезд Женни в Швейцарию больше всего волновал г‑жу де Фонтанен в данную минуту. К тому же она ещё не могла по-настоящему поверить в этот отъезд. Нет, права она была или неправа, но больше всего она страдала оттого, что её обманули. Оскорбление, истинное, глубокое оскорбление заключалось именно в этом. Она наивно думала, что её полная понимания нежность, свобода, которую она предоставляла Женни даже тогда, когда та была ещё ребёнком, создали и у неё и у дочери прочную привычку к обоюдному доверию, что Женни не может принять какое-либо важное решение, не предупредив её, не получив её согласия. И вот в самую критическую минуту своей жизни Женни утаила от неё всё, проявила такое притворство и даже, воспользовавшись её отсутствием, поступила так, как можно было бы ожидать только от девушки, которая воспитывалась в обстановке самой суровой зависимости и теперь, во внезапном порыве возмущения, освобождалась от давящей, неоправданной, невыносимой опеки. Разумеется, несмотря на тяжёлую сцену, только что имевшую место, г‑жа де Фонтанен не сомневалась в привязанности дочери, — так же как и сама не чувствовала, что её материнская любовь ослабела. Нет, сейчас было задето её
Эта мысль привела её в отчаяние. Она опять взяла свою Библию и открыла её наудачу. Ей удалось без особого труда сосредоточить внимание на тексте. Мало-помалу к ней возвращалось спокойствие — странное, неожиданное, почти пугающее спокойствие. И вдруг, ещё более внимательно вглядываясь в себя, она открыла страшный секрет этого спокойствия: какое-то чувство только что, без её ведома, родилось в её душе и легко, но вместе с тем уверенно разрасталось в ней… Чувство, которое уже было знакомо ей, которое она испытала однажды в самый горький период её жизни, когда, не в силах переносить дольше бесплодные страдания, она решилась отделить свою жизнь от жизни Жерома. Чувство? Скорее инстинктивная реакция. Нечто вроде естественной самозащиты. «Лекарство, — подумала она, — которое мудрая природа находит в нас самих, чтобы дать нам силы перенести иные страдания…» Она положила книгу и стала пытаться уточнить, дать название тому, что чувствовала… Покорность судьбе? Отрешённость?… Да существует ли термин для обозначения этой смеси двух столь противоречивых чувств: нежности и равнодушия?
Но горе сломило её. Она снова уронила голову на руки и заплакала.
Женни с отчаянной твёрдостью решила бежать; инстинкт предупреждал её, что если она хочет выдержать характер и привести в исполнение то, от чего зависит всё её будущее, то ни в коем случае не надо больше видеться с матерью… И надо поторопиться, чтобы не успеть обдумать свой поступок.
Она помчалась в свою комнату, с лихорадочной поспешностью побросала в чемодан бельё, несколько чёрных платьев; затем, стиснув зубы, с горящими щеками, снова надела шляпу, вуаль и, даже не взглянув в зеркало, выбежала из дому, как будто за нею кто-то гнался.
«Теперь я одна и свободна, — с упоением и ужасом думала она, быстро спускаясь по лестнице. — Теперь у меня действительно никого нет, кроме
