– Можно украсть честно, а можно украсть нечестно! Как крыса! Когда гоблин пыряет богатого чимча в переулке и берет кошелек – это честно украл! Когда богатый чимча говорит: разведите этот суп водой, пусть дети чимча и гоблинов жрут дерьмо, а я куплю себе на сэкономленное вот эту кирню – это нечестно украл, да еще и у детей!
– Гоблинская мораль, – снова поморщился Отвалиорд.
– Для богатых чимча у гоблинов действует презумпция виновности, – заявила Сметана. – Если чимча очень жирный, увешанный золотом и со свинячьими глазами – он точно в чем-то виноват. Возможно, он все время крал в столовках у детей? Почему нет? Мы не знаем точно! Он может быть виноват в чем угодно – а значит, его можно запырять.
– А кто это сказал? – спросила Латойя.
– Папа.
– А кто твой папа?
– Да так, никто, – отвела взгляд Сметана.
– Пня-я-ятно… – протянул Пыряло, понимающе глядя на Сметану.
– В мистерийских столовых волшебная еда, – раздался сварливый голос. – Там нет продуктов, которые можно украсть и испортить. Становимся в линию, я буду стрелять в гоблинов.
Все невольно вздрогнули, даже негоблины, а гоблины особенно. Пыряло дернулся спрятаться за кресло.
– Шутка, – добавил профессор Инкадатти, давно уже стоявший у двери и слушавший. – Мне нельзя так делать.
Столовая всех поразила. Большой просторный зал, куча столов, горы еды и целая толпа народу. Группа 2−1–4 немножко задержалась, припозднилась, так что зашли они, когда все уже сидели за столами, а кто-то уже и на выход собрался. Дедушка Инкадатти уселся во главе стола и принялся уплетать обычную кашу, зыркая на учеников, перед которыми появились рекомендованные им блюда.
Вероника таращилась на него во все глаза. В школе сосед по поместью вел себя не так, как дома. Он и выглядел-то иначе – с расчесанной бородой, в расшитой золотом мантии, весь из себя строгий и важный, но при этом опрятный и почтенный.
Она не замечала, что пока таращится на дедушку Инкадатти, остальные таращатся на нее. Нет, в группе хватало необычных индивидов, но Вероника все-таки осталась самой необычной. И когда все перезнакомились и расселись за столом, насчет нее начали шептаться.
Это ведь совсем из ряда вон – когда на первый курс поступает шестилетка. То есть в десять лет и даже девять – это нормально. В восемь – очень редко, но бывает, если ребенок невероятно одаренный. Но даже в семь это случилось только однажды за всю историю – и кто посмеет сказать, что Хаштубал Огнерукий этого не заслуживал?
А тут шесть лет. Причем дочка ректора. Как-то знаете… даже подозрительно.
И мистерийские-то дети знали, насколько неподкупна Делектория, насколько безжалостен Кустодиан к коррупционерам, но вот остальные пребывали в сомнениях. Многие не верили, что Вероника сдала экзамены сама, говорили, что это папа ее протащил. Подмазал экзаменаторов, подтасовал результаты.
Вероника слышала обрывки этих разговоров и сидела красная, смущенная и немного злая. Ковырялась в своей манной каше, думала о том, насколько она эту кашу ненавидит, и как бы здорово ей улететь в Паргорон, огорчалась из-за того, что вынуждена есть без книжки, и все сильнее обижалась на этих вонючек, которые ничегошеньки о ней не знают, а уже предполагают самое худшее.
– … Да она просто блартная, тычна, – рыкнул один из троллей, почти не приглушив голос.
– Люди как пауки, – тихонечко сказала Вероника самой себе. – Все ядовитые. Просто укус некоторых из них неощутим, а кто-то своим ядом отравляет душу насмерть.
Это так красиво прозвучало, что она даже записала это в свою книжечку правил, которая очень удачно нашлась под столом. А потом там же нашлась и книжка-перевертыш, так что Вероника просто раскрыла ее и принялась читать «Приключения трех дураков, что иных умников поумнее оказались», очень-очень старую повесть, еще времен Смутной эпохи. Она там не все понимала, но это было куда приятней, чем слушать, как ей несправедливо моют кости.
Хотя она все равно поневоле слушала. Но и читала тоже.
