Один только взгляд на разбираемые павильоны Выставки пояснил все, что ему следовало знать о Всемирном Конгрессе Религий. Однако, оказавшись здесь, он мог больше не волноваться. Американцы увидели, как он стоит посреди вокзала, ожидая, пока Провидение позаботится о нем в его бедственном положении. Их заинтриговал тюрбан и белые одежды (которые зимой частично скрывало коричневое пальто). Они заметили, что на ногах у него лишь пара шлепанцев, и это одно уже должно было возбудить их любопытство. Его стали приглашать читать лекции в религиозные клубы и клубы по интересам, в школы и колледжи, не раз ему случалось проповедовать и с кафедры протестантских церквей. Так ему удавалось заработать на жизнь. Кроме того, люди, встречавшиеся на его пути, принимали его гостеприимно, и он набирал нужную для своих перемещений сумму, простодушно оставляя открытую сумку в гостиной на столе в ночь перед отъездом.
Разверстая сума красноречивее всяких слов говорила сердцам хозяев: «Как видите, я пуста», или, быть может: «Как видите, у меня осталось пятнадцать центов». И довольно часто наутро в ней что-нибудь появлялось, и он отправлялся дальше.
Как он наткнулся на Сая Фридгуда? Жена Сеймура училась в Чикаго, там она и встретила Брамачари, потом с ним познакомился и Сеймур. Брамачари раз или два приезжал на Лонг-Бич, выходил с Сеймуром на лодке, и написал стихи, которые подарил ему и Хелен. Он очень любил проводить время с Сеймуром, во-первых, потому что тогда ему не приходилось отвечать на множество глупых вопросов, а во-вторых, большинство людей, которые жаждали с ним подружиться, были либо чокнутые, либо наполовину маньяки или теософы, которые полагали, что имеют на него особые права. Они утомляли его своей эксцентричностью, хотя это был мягкий и весьма терпеливый маленький человек. А на Лонг-Бич его оставляли в покое, хотя древнюю бабушку Сеймура нелегко было убедить, что перед ней не давний потомственный враг еврейского народа. Она громко топала в соседней комнате и зажигала маленькие лампадки в надежде отвадить незваного гостя.
Был конец учебного года, июнь 1938-го. Посреди комнаты Лэкса и Сеймура уже стояла большая коробка, в которую они начали паковать книги, когда пришла весть, что Брамачари опять приезжает в Нью-Йорк.
Я отправился с Сеймуром встречать его на Гранд-Централ, и шел, едва сдерживая возбуждение, потому что Сеймур всю дорогу пичкал меня отборными баснями о способностях Брамачари парить в воздухе и ходить по воде. Мы долго искали его в толпе, хотя индус в тюрбане, белых одеждах и тапочках должен был бы бросаться в глаза. Но все, кого мы спрашивали, его не видели.
Мы высматривали его уже минут десять или пятнадцать, когда мимо нас, осторожно пробираясь сквозь толпу, прошествовал кот и, бросив в нашу сторону мимолетный взгляд, тут же исчез.
– Это он, – сказал Сеймур. – Он обернулся котом. Не хочет привлекать внимание. Ищет укромное место. Теперь он знает, что мы здесь.
Спустя мгновенье, как раз, когда Сеймур описывал Брамачари носильщику, который, конечно же, его не видел, Брамачари подошел к нам сзади.
Сеймур вдруг резко обернулся и сказал непривычно учтивым тоном:
– А, Брамачари, здравствуйте!
Перед нами стоял скромный маленький человек, очень радостный, с широкой, во все зубы улыбкой на смуглом лице. На голове его красовался желтый тюрбан с индийской молитвой, написанной красным по всей окружности, а на ногах, можете быть уверены, шлепанцы. Я пожал ему руку, все еще опасаясь, не ударит ли он меня каким-нибудь электрическим разрядом. Но он не ударил. Мы поехали в Колумбию на подземке, все на нас глазели, а я расспрашивал Брамачари о колледжах, в которых он побывал. Понравился ли ему Смит, понравился ли Гарвард. Когда мы выходили на 116-й улице, я спросил его, какой из колледжей понравился ему больше всего, и он признался, что все они для него на одно лицо, ему и в голову не приходило, что в таких вопросах могут быть какие-то особые предпочтения.
Я почтительно замолчал и стал обдумывать эту мысль. Мне было уже двадцать три, и в некоторых отношениях я был старше своего возраста. Конечно, меня должно было осенить, что место мало что значит. Но я был очень привязан к местам, и имел очень определенные предпочтения и предубеждения в отношении расположения, особенно колледжей, поскольку всегда хотел найти такой, в котором было бы приятно и жить, и преподавать.
После этого разговора я проникся симпатией к Брамачари, а он ко мне. Мы отлично ладили, особенно когда он понял, что я пытаюсь нащупать свой путь к прочной религиозной вере и к жизни, сосредоточенной, как и у него, вокруг Бога.
Сейчас меня более всего поражает, что он никогда не говорил мне о своей вере – разве что упомянул о некоторых внешних чертах их культа, и то гораздо позднее. Без сомнения, если бы я спросил, он рассказал бы всё, но я не был настолько любопытен. Мне было важнее услышать, как он оценивает наше общество и американскую религиозность, но возьмись я излагать его ответы на бумаге, потребовалась бы отдельная книга.
