Сойдя в Олеане, мы вдохнули его целебный воздух и прислушались к тишине.
Я оставался здесь не больше недели, и с нетерпением рвался назад, в Нью-Йорк, поскольку был по обыкновению влюблен.
Но кое-что мы успели: однажды в полдень, по пути к индейской резервации, мы свернули с главной дороги, чтобы бросить взгляд на низкие кирпичные строения францисканского колледжа.
Он назывался колледж Св. Бонавентуры. Это место нравилось Лэксу, а его мать часто по вечерам слушала здесь лекции – главным образом курсы по литературе, которые читали братья-францисканцы. Лэкс был дружил с отцом-библиотекарем и любил местную библиотеку. Мы въехали на территорию и остановились у одного из зданий.
Но когда Лэкс предложил мне выйти из машины, я отказался.
– Поехали отсюда, – сказал я.
– Почему? Здесь отличное место.
– Да-да. Но давай уедем. Поехали в индейскую резервацию.
– Ты не хочешь посмотреть библиотеку?
– Я и отсюда всё прекрасно вижу. Поехали дальше.
Не знаю, что на меня нашло. Может быть, меня смущало присутствие монахов и священников вокруг – стихийный страх обитателя ада, почуявшего близость религиозной жизни, монашеских обетов, открытого посвящения себя Богу во Христе. Слишком много крестов. Слишком много священных статуй. Слишком много покоя и радости. Слишком много благочестивого оптимизма. Я чувствовал себя не в своей тарелке. Нужно было бежать.
Первое, что я сделал, вернувшись в Нью-Йорк, – развязался, наконец, с домашним хозяйством в Дугластоне. Со смертью дедушки и бабушки семья на самом деле практически распалась, а я мог бы успевать значительно больше, если бы не тратил так много времени на подземку и лонг-айлендский поезд.
В один дождливый июньский день я договорился с Гербом, цветным таксистом из Дугластона, и он вместе с вещами, книгами, портативным проигрывателем, любимыми пластинками, картинами, которые я собирался развесить по стенам, и даже теннисной ракеткой, которой так ни разу и не воспользовался, отвез меня в центр, в дом на 114-й улице, как раз позади здания университетской библиотеки.
Всю дорогу до места мы обсуждали возможные причины загадочной смерти Рудольфо Валентино, который когда-то был звездой экрана. Трудно назвать эту тему животрепещущей: Валентино к тому времени уже лет десять как умер.
– Неплохое у тебя здесь местечко, – сказал Герб, одобряя комнату, которую я снял за семь пятьдесят в неделю. Комната была светлой и чистой, а из окна открывался вид на угольную кучу во дворе при университетских теннисных кортах, Саут-Филдс и ступени старой купольной библиотеки вдалеке. Пейзаж включал даже пару деревьев.
– Думаю, ты тут неплохо проведешь время, съехав от предков, – заметил Герб, уходя.
Что бы ни происходило в этой комнате, все же именно в ней я снова начал регулярно молиться, именно здесь я прибавил, как советовал Брамачари, к своей библиотеке «Подражание Христу», и наконец, именно здесь почти физически ощутил толчок идти искать священника.
Пришел июль со своей тяжелой мутной жарой, и Колумбию заполнили пухлые дамы с Юго-Запада, в очках и розовых платьях, и серые господа в костюмах из сирсакера, все эти унылые школьные директора из Индианы, Канзаса, Айовы, Теннесси, чьи души иссушены позитивизмом, а за стеклами очков поблескивают бихевиористские рефлексы, когда они принимаются медитировать над истинами, познаваемыми в этих душных залах.
Груды книг на моем столе дома и в читальном зале для дипломников росли все выше. Я забрался в дебри своей дипломной темы, и делал сотни ошибок, которые не смог бы заметить и по прошествии нескольких лет, поскольку все это для меня было темный лес. К счастью, и никто другой их не обнаружил. Но на свой лад я, наконец, был счастлив, и многому научился. Труд дисциплинировал меня и шел на пользу, он лучше всего помогал излечиться от иллюзии, что у меня слабое здоровье.
И в разгар всего этого я открыл для себя схоластическую философию.
Тема, которую я в конце концов выбрал, звучала так: «Природа и искусство в творчестве Уильяма Блейка». Я и не понимал, насколько это было промыслительно. Мне пришлось исследовать восстание Блейка против всякого буквализма, натурализма и узкого, классического реализма в искусстве, восстание, на которое его сподвигнул идеал по существу мистический и сверхъестественный. Другими словами, мои занятия и меня исцелили от натурализма и материализма, попутно проясняя внутренние противоречия, годами жившие в моем сознании безо всякой надежды на разрешение.
