Я не спеша шел по солнечной стороне Бродвея, и глаза мои глядели на обновленный мир. Я не мог понять, почему я так счастлив, откуда в моей душе покой и почему я так удовлетворен жизнью. Я еще не привык к тому привкусу чистоты, который приходит вместе с действенной благодатью. На самом деле нет ничего невероятного в том, что тот, кто, выслушав такую проповедь, поверил в сказанное и получил оправдание, то есть принял в душу освящающую благодать, и с того мгновения начал жить божественной сверхъестественной жизнью[309]. Но об этом я не стану рассуждать.
Всё, что я знаю, это что мир вокруг меня обновился. Даже уродливые здания Колумбии в нем преобразились, и всюду на этих улицах, созданных для буйства и шума, царил покой. Завтракать сидя в унылом детском ресторанчике на 111-й улице рядом с пыльными кустами в кадках было все равно, что восседать на Елисейских Полях[310].
Я читал все больше католических книг. Я погрузился в поэзию Хопкинса и его записные книжки – ту самую поэзию, которая произвела на меня впечатление шесть лет назад. Теперь меня также очень интересовал сам Хопкинс как иезуит. Как он жил? Чем занимаются иезуиты? Что делает священник? Я не знал, где искать ответы на эти вопросы, но они обрели для меня таинственную притягательность.
И вот странное дело. К этому времени я прочел «Улисса» Джеймса Джойса два или три раза. Шесть лет назад – во время зимних каникул в Страсбурге – я пытался читать «Портрет художника» и застрял на описании духовного кризиса героя. Я заскучал и впал в уныние. Мне не хотелось читать об этом, и я бросил книгу посреди «Миссии». Удивительно, но теперь, в это лето, – кажется, незадолго до того, как я первый раз пришел в Корпус Кристи[311], я перечел «Портрет художника» и был восхищен именно этой частью книги, «Миссией», проповедью священника об аде. Не ужас ада произвел на меня впечатление, но мастерство проповеди. Вместо того, чтобы по замыслу автора испытать отвращение при мысли о такого рода проповеди, я был воодушевлен. Мне понравилось, как говорит в книге священник: деловито, основательно и с напором. И снова ощутил нечто утешительное в мысли о том, что католики знают, во что верят и чему учить, и согласно, целенаправленно и действенно учат одному и тому же. Это поражало меня и раньше едва ли не больше, чем само учение.
Я продолжил читать Джойса, все больше увлекаясь описанием священников и католической жизни, там и тут представавшим в книге. Уверен, что это многим покажется довольно странным. Видимо, Джойс хотел как можно объективнее и правдоподобнее воссоздать тот Дублин, который знал. Он, несомненно, глубоко чувствовал все недостатки ирландского католического общества, и симпатий к Церкви, которую отверг, у него не осталось: но горячая преданность призванию художника, ради которого он оставил Церковь (а сами по себе эти два призвания вполне совместимы: в случае Джойса они стали несовместимыми вследствие его личных обстоятельств), заставляет его предельно точно реконструировать свой мир таким, каким он в действительности был.
Читая Джойса, я переносился в его Дублин, дышал воздухом окружавших его трущоб, материальных и духовных. Он не всегда живописал именно католическую сторону Дублина, но фоном для всего была Церковь, ее священники, богослужения, жизнь католиков всех уровней от отцов-иезуитов до тех, кто едва цеплялся за край церковных риз. Именно этот фон и восхищал меня теперь, и с ним дух томизма, который жил и в Джойсе, ведь если бы он отверг св. Фому, он никогда бы не шагнул дальше Аристотеля.
Я также заново перечитал поэтов-метафизиков, особенно Крэшо[312], и заинтересовался его жизнью и обращением. Это намечало другой путь, который вел так или иначе к иезуитам. В конце августа и в сентябре 1938 года в мою внутреннюю жизнь прочно вошли иезуиты. Они стали символами возникшего у меня уважения к согласованности и действенности католического апостолата. Вероятно, на задворках моего сознания жил мой величайший герой-иезуит: славный отец Ротшильд из «Мерзкой плоти» Ивлина Во[313], который интриговал с дипломатами, а потом укатил в ночь на мотоцикле.
Несмотря на все это, я был не готов приблизиться к купели. Не было даже внутренних размышлений о том, не следует ли мне стать католиком. Я довольствовался восхищением со стороны. Между тем, помню одно утро, когда ко мне приехала моя девушка. Мы гуляли по окраинным улицам, и я подбил ее на сомнительное развлечение заглянуть в Объединенную богословскую семинарию[314] и взять список преподававшихся там курсов, который и я зачитывал ей все время, пока мы гуляли по Риверсайд Драйв. Она не раздражалась открыто – это была действительно очень добрая и терпеливая девушка, но было заметно, что ей скучновато гулять с человеком, который подумывал о поступлении в богословскую семинарию.
