Проповедь была короткой, но мне было очень интересно слушать, как этот молодой человек спокойно излагает католическое учение понятным, хотя и окрашенным схоластической терминологией языком. Как ясно и цельно это учение: ведь за этими словами вы ощущаете всю силу не только Писания, но и столетий целостной непрерывной и согласной традиции. Более того – традиции живой, без лишней академичности или архаизации. Слова, термины, учение лились из уст молодого священника так, словно они составляли сокровенную часть его собственной жизни. Более того, я чувствовал, что и присутствовавшим все это близко, и также является частью их жизни, так же прочно интегрировано в их духовный организм, как вошли в их кровь и плоть воздух, которым они дышат, и пища, которую они едят.
О чем он говорил? Что Христос был Сын Божий. Что в Нем второе Лицо Святой Троицы, Бог, принял человеческую природу, тело и душу, стал плотью и обитал среди нас, полный благодати и истины[302], что Тот, которого люди называли Христом, был Бог, вместе Бог и человек. Две природы, соединились в одном Лице, или
Иисус Христос не был просто человеком, ни хорошим человеком, ни даже великим человеком, ни величайшим пророком, ни чудесным целителем, ни святым: Он был тем, что делает все эти слова тусклыми и никчемными. Он был Бог. Но Он не был бестелесным духом или Богом, скрывающимся под видимостью тела. Он воистину был человек, рожденный от Пречистой Девы, созданный из Ее плоти Святым Духом. И то, что Он делал, будучи во плоти, здесь, на земле, делал не только как Человек, но и как Бог. Он любил нас, будучи Богом, пострадал и умер за нас.
Откуда мы это знаем? Потому что это открыто нам в Писании и подтверждено учением Церкви и единодушием всей католической традиции, начиная от первых апостолов, от первых пап и ранних отцов, и далее через учителей Церкви и великих схоластов до наших дней.
Никто же не может уверовать просто потому, что так захотел, собственным произволением. Пока человек не получит благодать, свет и побуждение уму и воле от Бога – не может сам осуществить акт живой веры. Бог дает нам веру, и никто не может прийти ко Христу, если Отец не приведет его[307].
Интересно, как сложилась бы моя жизнь, если бы эта благодать была мне дана в те дни, когда я почти открыл для себя Божественность Христа глядя на древние мозаики римских церквей? Быть может, я избежал бы множества самоубийственных и христоубийственных грехов, той мерзости, которой я замарывал Его образ в своей душе на протяжении последних пяти лет, когда бичевал и распинал Бога внутри себя?
Теперь, после всего, легко сказать, что Бог предвидел мое неверие и не давал мне этой милости, потому что знал, как я буду растрачивать ее и пренебрегать ею, и возможно, я отверг бы ее, и это стало бы моим крахом. Потому что без сомненья, одна из причин, по которой благодать не дается душам, состоит в том, что они отягчили свою волю жадностью, жестокостью и эгоизмом, и отказ от благодати еще больше ожесточит их… А теперь я был сокрушен почти до смирения страданием, смятением, растерянностью и тайным, глубинным страхом, и моя распаханная душа стала способна принять доброе зерно.
Именно такая проповедь нужна была мне в тот день. Когда литургия оглашенных закончилась, я, будучи даже не оглашенным, а всего лишь слепым, глухим и немым язычником, столь же слабым и грязным, как и те, кто некогда вышли из мрака Имперского Рима, Коринфа или Эфеса, был не в состоянии воспринимать что-либо большее.
Все стало совсем таинственным, когда началась литургия верных и все действо сосредоточилось в алтаре. Тишина стала глубокой, зазвучали маленькие колокольчики. Я снова испугался, и наконец, едва преклонив левое колено, поспешил из церкви посреди самой важной части мессы. Но и это было хорошо. В некотором смысле, мне кажется, я отозвался на зов своеобразного литургического инстинкта, который подсказал, что мне не подобает участие в Таинствах. Я не имел представления, что происходит в это время: только то, что Христос, Бог, будет видимо присутствовать на алтаре в Святых Дарах. И хотя Он был там, о да, ради любви ко мне: все же Он был в силе и мощи, а что был я? Что было у меня на душе? Что был я в Его глазах?
Литургически было очень правильно, что я сам себя выдворил с мессы в конце литургии оглашенных, именно тогда, когда это следовало бы сделать посвященным остиариям[308]. Так или иначе, это произошло.
