Выйдя из Дома Советов, я тут же обнаружила за собой слежку, но мне было все равно. На следующий день мне предстояло уезжать, и я решила воспользоваться гостеприимством Нади Павловой. Я не сразу нашла ее дом на окраине Архангельска и лишь в шесть вечера постучала в дверь избенки, где она жила. Старушка, открывшая дверь, сообщила, что моя подруга еще не вернулась. Надя занимала две комнатки, одна служила кухней, другая – спальней и рабочим кабинетом. Я дождалась ее возвращения, и мы расцеловались как две сестры. Столько лет мы ели из одного котелка… Я обняла ее за плечи, чтобы лучше рассмотреть. Она постарела. Седые волосы обрамляли доброе и нежное лицо со светящимися черными глазами. Зная, что я ничего не ела, Надя раздобыла продукты. Стоял 1951 год, но государство так и не сумело обеспечить население основными продуктами питания: рыбой, мясом, сахаром, маслом и хлебом. Перед магазинами, как и в 1930 году, стояли очереди. Когда я спросила Надю о том, что произошло в январе 1950 года, когда ее вновь арестовали, она ответила:
– Видишь ли, Андре, мы должны убедить сами себя, что мы никто. Моя вина в том, что я про это забыла. Я, кажется, тебе говорила, что написала статью и хотела опубликовать ее в педагогическом журнале. В ней я раскритиковала новый учебник английского языка, в котором было много глупостей и ошибок. МГБ дало мне понять, что для университетского мира я умерла, а мертвые не имеют права критиковать работы живых. Чтобы доказать это, они год продержали меня на Лубянке. Оттуда я вышла всего три недели назад. Меня предупредили, что после экзаменационной сессии я должна уехать из Архангельска в Вельск и работать там в педагогическом институте.
Я, в свою очередь, рассказала ей о своих невзгодах и невыносимой ситуации, в которой оказалась. Мы плакали в объятиях друг друга, прекрасно осознавая, что никто не придет к нам на помощь.
18 февраля, в семь часов утра, мы с Надей последний раз позавтракали вместе. Зная, что я сейчас без денег, подруга заставила меня взять сто рублей. Мы расстались навсегда у Дома Советов. Надя пожелала мне удачи, не особенно в нее веря, так как хорошо знала мой характер. Провожая ее взглядом, я размышляла о нашей печальной судьбе. У Нади тоже есть дети, с которыми она разлучена. Почему? Почему? Какое преступление мы совершили?
Ровно в десять часов утра в кабинет 59 вошли Иванов, Кузнецов и милиционер. Иванов знаком предложил мне следовать за ним. Как только я села на стул, он тут же начал допрос:
– Сенторенс, где вы провели ночь?
– В любом случае не с вами!
– Сенторенс, где вы провели ночь?
– Зачем вы меня об этом спрашиваете, если вы и так это знаете?
– Сенторенс, я не шучу!
– У Нади Павловой.
– Кто это?
– Мы познакомились в 1937 году в Потьминском лагере.
– Хорошо, мы проверим. Слушайте, Сенторенс, я вам запрещаю долго оставаться в Архангельске или Молотовске. Подтвердите, вы поедете в Вельск или в Каргополь? Да или нет?
– Если вы так хотите от меня избавиться, я уеду, но не в Вельск. Я хочу уехать на юг России, с меня уже достаточно севера!
– Сенторенс, вы поедете в Каргополь!
– Нет!
На моих глазах Иванов стал диктовать милиционеру следующий приказ: «Гражданке Сенторенс Андре предписывается в двадцать четыре часа покинуть территорию Архангельск – Молотовск как занимающейся бродяжничеством, не имеющей работы и постоянного места жительства».
Итак, машина завертелась, и мне лишь оставалось ждать развития событий. Неожиданно я вспомнила, что незадолго до моего отъезда Татьяна Катагарова предложила переночевать у нее, в случае если мне некуда будет идти. Я решила поехать в Молотовск и встретиться с ее сыном, который даст мне ее адрес.
В Молотовске я отправилась к подруге Раисе Конновой, жившей на улице Транспортная. Приближались выборы, и стены были увешаны плакатами с фотографиями и биографиями кандидатов в депутаты. По этому случаю в продаже появились сахар и мясо. Магазины заполнили толпы людей, и попасть внутрь было почти невозможно, а уж о том, чтобы купить пакет соли, и мечтать не приходилось. Мужчины стояли в очереди за водкой.
Когда я прошла в коридор, Анна Михайловская знаком предложила мне к ней зайти. Перед тем как уехать из Молотовска, я доверила Анне ключи от своей комнаты, попросив ее после моего возвращения вернуть их, но она сообщила, что в моей комнате теперь живет Нина Мамонова. За мной постоянно следили товарищи из МГБ, но сегодня воскресенье, и у милиционеров своих дел по горло, а значит, они вряд ли будут мной заниматься. Проведя ночь у Раисы Конновой, в воскресенье, в десять часов утра, я постучалась в дверь Нины Мамоновой. Она была беременна, ее муж, работавший шофером на строительстве № 203, также был дома. Я спросила у Нины, что она сделала с моим паспортом.
– После вашего внезапного отъезда я отдала его Маулиной.
– И как она на это отреагировала?
– Сказала, что подозревала, что вы сбежите при первом удобном случае. Но как вы собираетесь голосовать, если у вас нет больше паспорта?
– Я больше не считаю себя советской гражданкой и, следовательно, не имею права голосовать.
