– Именно так, это я дал распоряжение о вашем задержании, но вы именно задержаны, а не арестованы. Сейчас все зависит от вас. Попридержите язык, понятно?
– Я буду говорить то, что считаю нужным, и предупреждаю вас, что не подпишу никаких бумаг!
Иванов протянул мне список из семнадцати фамилий и потребовал от меня подтвердить подписью, что я знаю этих людей. Это была бы ложь, и я отказалась. Я узнала, что прокурор Архангельска не хотел выдавать ордер на мой арест, ввиду того что у МГБ не было никаких доказательств моей принадлежности к контрреволюционной организации. Но, согласно показаниям Иванова, Кузнецова (не знаю, кто это такой), Мартынова, Маулиной и Диругова, я была временно задержана на основании статьи 58–10 (7–35) Уголовного кодекса, дававшей право МГБ арестовывать кого угодно по подозрению в угрозе государственной безопасности.
Приставленная ко мне конвоирша получила приказ тщательно меня обыскать и выполнила это задание как примерная ученица. В час ночи меня повели по длинному коридору мимо тюремных камер. На первом этаже конвоирша открыла железную дверь, и мы поднялись по красивой лестнице, покрытой зеленым ковром. На третьем этаже мы остановились. Войдя в узкий, плохо освещенный проход, я, наконец, оказалась в уготовленном мне застенке. Это была камера 2 на 1,25 квадратных метра, без окна, со скамьей, парашей, железной кроватью с простыней, серым одеялом и полотенцем. Лампочка в камере горела всю ночь.
Тюремный режим был такой: подъем в шесть часов утра, отбой в одиннадцать вечера. В течение дня запрещалось спать или просто лежать на кровати без разрешения врача. Я должна была оставаться в сидячем положении, так чтобы ноги доставали до пола. Было запрещено громко разговаривать и звать надзирателей. Допросы проходили, как правило, ночью, и всегда в разное время. Продуктовые передачи можно было получать только с разрешения следователя. Никаких свиданий и переписки. С разрешения следователя можно было брать книги в тюремной библиотеке на десять дней. В зависимости от серьезности вашего дела могли разрешить или не разрешить получение дополнительных продуктов три раза в месяц, но этот вопрос решался каждый раз индивидуально.
В воскресенье 24 февраля я чуть не упала с нар от оглушительного электрического звонка и услышала, как надзиратели звенят связками ключей у дверей камер. Заключенных по очереди выводили в туалет. В семь часов утра я получила пятьсот граммов черного хлеба, кружку кипятка и чайную ложку сахара. В одиннадцать тридцать мне полагалась баланда из соленой рыбы и сто пятьдесят граммов овсяной или ячменной каши. В пять вечера нам давали сто пятьдесят граммов жидкой каши и кружку кипятка.
В воскресенье, в два часа дня, меня повели на пятый этаж в кабинет 352, и там я вновь столкнулась лицом к лицу с ухмыляющимся Ивановым.
– Ну что, Андре, как ваше самочувствие? Не очень-то комфортное существование, правда? Я надеюсь, что нескольких часов в одиночке вам было достаточно, чтобы хорошенько подумать. Вчера вечером или сегодня утром вы так упорствовали, что я не решился попросить вас заполнить и подписать эту анкету. Я уверен, сейчас вы будете вести себя более благоразумно.
Несмотря на слова Иванова о том, что меня «задержали» только для установления личности (срок этого задержания по советским законам не может превышать десяти дней), я отказалась подписывать протянутую мне анкету, так как не признавала себя советской гражданкой.
– Иванов, я не верю ни одному вашему обещанию. Если вы сочувствуете, зачем запирать меня в камере? Зачем ко мне приходил главный надзиратель и угрожал посадить меня в ледяной карцер, если я не продемонстрирую послушание?
Иванов тут же поднял телефонную трубку и позвонил главному надзирателю.
– Что там произошло сегодня утром с Сенторенс?
– Она обозвала надзирателя словом на букву «м».
Иванов пристально посмотрел на меня.
– Почему?
– Потому что он через глазок в камере запретил мне сидеть, обхватив голову руками.
Иванов запретил главному надзирателю отныне принимать в отношении меня какие-либо дисциплинарные меры, не дав ему даже ничего возразить. Затем он ласково обратился ко мне:
– Вот, Андре, куда вас завел ваш развод с Трефиловым. Если бы вы себя убедили в том, что никогда не вернетесь во Францию, у вас не было бы никаких проблем.
Меня отправили обратно в камеру, и я на мгновение впала в депрессию. Я провела там десять дней, и из-за обездвиженности и отсутствия сна мои ноги начали опухать.
5 марта, в два часа дня (похоже, меня избавили от ночных допросов), меня потащили на второй этаж. Кабинет 217 выглядел куда более роскошно, чем те, что я видела ранее. Человек лет тридцати с небольшим, в звании капитана МГБ, вежливо поздоровался со мной и, предложив сесть, с ходу стал спрашивать о моих приключениях у французского посольства.
Здание УФСБ (бывшее УМГБ) в Архангельске на Троицком проспекте, где проходили допросы Андре Сенторенс. 2019. Фото Д. Белановского.
– Для начала скажите, кто вы?
