– Капитан Зубов, ваш следователь. Согласно материалам вашего дела, вы обвиняетесь в шпионаже в пользу Франции. В ваших же интересах не препятствовать расследованию, ничего от нас не утаивать и признаться, где находится резиденция завербовавшей вас организации?
– Это, вероятно, очередная советская шутка?
– Отрицать совершенно бесполезно. Мы знаем, что у вас было задание передать схему расположения главных стратегических объектов Молотовска.
– И как, по-вашему, я должна отвечать на подобные глупости?
– На сегодня допрос окончен. Подумайте хорошенько над вопросами, которые я вам задал, ваше дело очень серьезно.
Меня тут же отвели обратно в камеру, но 7 марта, в десять часов утра, я вновь оказалось у Зубова. Рядом с ним сидела какая-то женщина и курила папиросу. Увидев меня, Зубов воскликнул:
– Вот шпионка, завербованная французами! Сенторенс, эта женщина – заместитель прокурора. Поговорите с товарищем Шершенко.
Эта советская дама выглядела менее ограниченной и менее жестокой, чем те, кого мне доводилось встречать ранее. Она вежливо попросила объяснить причины, заставившие меня учинить скандал у французского посольства, и я рассказала ей о своих приключениях. Она выслушала, не перебивая, а затем сказала:
– Андре, перед тем как сделать то, что вы сделали, вы должны были обратиться к нам, а не к французам. Вы советская гражданка. Теперь-то вы понимаете всю тяжесть своего поступка? По отношению к советской власти вы совершили не просто предательство, а устроили международный скандал. Я ознакомилась с письмами вашего сына. Мне кажется, если бы я была матерью, я никогда бы не подумала бросить своего ребенка, а это именно то, что вы намеревались сделать, ведь так?
– Гражданин прокурор, я не чувствую себя виноватой ни в чем. Я француженка, и вот уже четырнадцать лет, как у меня нет никаких известий о моей семье, которая даже не знает, жива я или нет. Я считаю, что имею полное право связаться со своей родней через представителей моей страны. В чем вы видите здесь преступление?
– Андре… когда вы приехали в СССР в 1930 году, вы не думали, что больше никогда не вернетесь во Францию?
– Разумеется, нет, если бы эта мысль пришла мне в голову, я бы никогда не покинула свою родину!
Я уже почти не могла ходить: мои ноги распухли из-за того, что я вынуждена была находиться в неподвижном положении. Врач, к которой я обратилась за помощью, разрешила мне класть ноги на табурет три часа в день.
Я стала стучать расческой по правой стене камеры. Мне ответили. Так я узнала, что заключенная, пытающаяся установить со мной связь, – бывшая секретарша Виноградова, директора завода № 402 в Молотовске, арестованная за шпионаж. Моим соседом слева был архитектор, построивший эту тюрьму, в которой сам же и сидел. Однако на следующий день мне уже не ответил никто, ни справа, ни слева, и я вновь оказалась в одиночестве в четырех стенах.
Чтобы не потерять счет времени, каждое утро я делала хлебный катышек и по воскресеньям сплющивала его в кружочек. Так я сделала нечто вроде календаря.
12 марта, в десять часов утра, за мной пришел надзиратель и приказал заложить руки за спину. Я отказалась, сказав, что я еще не приговорена к смерти. В кабинете 217 меня уже ждали Зубов и Шершенко. Следователь тут же предложил мне прочитать такой документ:
Сенторенс Андре-Клотильда Трефилова, род. 2 августа 1907 г. в г. Мон-де-Марсан, Ланды, Франция, национальность француженка, постановлением правительства от 5 мая 1927 г. признана советской гражданкой. В 1930 г. Главным управлением рабоче-крестьянской милиции в Москве ей был выдан паспорт сроком на пять лет.
Я стала протестовать:
– В 1927 году я жила в Париже. Каким образом Москва могла принять решение относительно меня, не уведомив об этом заранее? А если бы я не приехала в Россию, что означал бы этот документ? Никогда советская миссия в Париже не говорила со мной ни о чем подобном. Советская власть меня признала советской гражданкой, но я ее об этом не просила!
Тогда Шершенко сказала:
– Андре, прочтите ваше обвинительное заключение.
Я прочитала, что мне предъявлено обвинение по статьям 58–10 и 7–35[133] Уголовного кодекса. Статья 58–10 предусматривала наказание от трех до двадцати пяти лет лишения свободы, а статья 7–35 – пять лет лишения свободы, с возможностью замены на вечную ссылку. Обвинение было основано на следующем:
1) показания Кузнецова о том, что я высказывала антисоветские взгляды в Доме Советов;
2) аналогичные показания Маулиной, подтверждаемые свидетельскими показаниями пожарного Кузнецова;
3) показания Марии Курдюмовой о том, что я допускала антисоветские высказывания в 1949 году в артели «Искра» и во время разговора на улице 19 февраля 1951 года;
