4) показания Нины Мамоновой и ее мужа Михаила Мамонова, повторяющие те же обвинения;
5) рапорт московского МГБ о моих многочисленных попытках проникнуть во французское посольство, чтобы получить там убежище;
6) справка о том, что в 1937 году я была приговорена к восьми годам лишения свободы за то, что скрыла от МГБ факт принадлежности моего мужа Николая Мацокина к контрреволюционной организации, планировавшей убийство Сталина.
Ознакомившись с этими документами, я обратилась к Шершенко:
– Вы сами-то верите этим россказням?
– Вам предстоит очная ставка со свидетелями, Андре.
Только я вернулась в свою камеру, как вошел надзиратель и велел мне собрать вещи и следовать за ним. Меня перевели в просторную камеру с двумя шконками. На одной из них сидела молодая женщина. Мы не успели сказать друг другу ни слова, как нас повели в душевую. У меня не было сменного белья, и тюремная служащая дала мне длинную серую кофту. Моя сокамерница успела шепнуть мне, что ее обвиняют в тяжелом преступлении, но объяснения пришлось отложить, так как после выхода из душа меня вновь повели в кабинет Зубова. Он думал, что возьмет меня нахрапом:
– Кончай ломать комедию, Сенторенс! Ты, в конце концов, будешь говорить или нет? Я тебя предупреждаю, что ты не вернешься в свою камеру до тех пор, пока не назовешь имена французских шпионов, с которыми ты сотрудничала, и местонахождение вашей организации!
Тщетно я пыталась доказать ему, что он ошибается. Зубов видел во мне шпионку и не желал отступать ни на шаг. Посреди ночи он не переставал изводить меня вопросами о моей роли в этой вымышленной шпионской организации. Все последующие ночи он начинал все сначала, вероятно, надеясь, что измором добьется нужного признания.
В час ночи 19 марта, когда Зубов в очередной раз мучил меня, в его кабинет зашел мужчина крепкого телосложения. При виде его мой мучитель вскочил и приказал мне тоже подняться. Вошедший оказался начальником всех архангельских следователей. Он очень вежливо обратился ко мне:
– Сенторенс, вы уже ознакомились со своим обвинительным заключением?
– Да.
– Я хочу, чтобы вы прочитали все, что относится к статье 58 Уголовного кодекса…
Он протянул мне книгу, где я прочитала:
58–1 Контрреволюционная армия. Враги народа.
58–1a Предательство в пользу иностранного государства.
58–2 Организация вооруженных отрядов против правительства СССР.
58–6 Шпионаж.
58–8 Терроризм.
58–10 Антисоветские высказывания.
58–10–1 Антисоветские высказывания, отягчаемые распространением ложных сведений о власти в мирное время.
58–10–2 То же, в военное время[134].
Это все, что я помню из тех многочисленных статей, которые этот важный тип посоветовал мне прочитать в качестве утешения.
– Итак, Сенторенс, вы по-прежнему намерены посещать французское посольство? Зарубите себе на носу: вы должны подписать протокол, как того требует закон, у нас нет никакого интереса держать вас здесь долгое время. Мы готовы с пониманием отнестись к вам, но при одном условии: вы подпишете документ о том, что вы обязуетесь никогда не пытаться пройти в посольство Франции. Если вы согласитесь, мы подберем для вас место, где вы будете жить пять лет. Если за это время ваше поведение не вызовет никаких нареканий с нашей стороны, вы будете вольны уехать куда угодно.
Я хорошо поняла, что эти товарищи хотят отправить меня в ссылку, откуда я уже, естественно, никогда не вернусь.
– Когда 24 февраля я здесь оказалась, я написала заявление, и мне нечего к нему добавить. Я заявила, что никогда больше не подпишу ни одной бумаги, даже с риском для собственной жизни. Я вам больше не верю. Судите меня, осуждайте меня как хотите, мне все равно. И потом еще неизвестно, может, на следующий день вы меня отправите в лагерь. Вы не можете утверждать, что я буржуазного происхождения, так как я дочь простых людей и тружусь с четырнадцати лет, чтобы заработать себе на жизнь. Но во Франции своим трудом я всегда могла заработать на хлеб и кров, а здесь, в России, мне в этом отказано. Я никогда не прощу советской власти своего ареста в 1937 году и всего того, чему вы меня подвергли с этого времени!
Важный начальник в ярости вскочил и направился к двери, а затем, повернувшись ко мне, заявил:
– Вернетесь вы во Францию или нет, нам абсолютно все равно, но в любом случае не на тех условиях, которые вы хотите. Получите сначала наше разрешение. Будьте уверены, здесь нам не французы приказывают. Мы достаточно сильны и велики, чтобы действовать так, как мы считаем нужным, и не спрашивать разрешения ни у кого!
Когда он вышел, Зубов, не без некоторого восхищения в голосе, заметил:
– А у вас, однако, хватает наглости говорить с ним таким тоном!
