Моя собеседница направлялась в бессрочную ссылку в Пинегу, в ста тридцати километрах к востоку от Архангельска. Бывший член партии, она в 1948 году работала секретарем Ленинградского исполкома. Ее брат, комсомолец, был арестован, а мать отправлена в ссылку на пять лет в Холмогоры, к юго-востоку от Архангельска. Спустя некоторое время пришла очередь и моей новой знакомой отправляться в ссылку. Узнав, что ее мать серьезно больна, она отправилась к умирающей, не спросив разрешения выехать из поселения, где ей было предписано находиться. Ее арестовали и приговорили к трем годам лагерей за несанкционированный отъезд. Она только что вышла из заключения и возвращалась в Пинегу, но ее мать за это время уже умерла.
2 августа, в два часа дня, колонной из тридцати заключенных, выстроенных попарно, нас повели на Вологодский вокзал. Вооруженные конвоиры с собаками втискивали нас в закрытые вагоны с узкими окошками, находящимися слишком высоко, чтобы мы могли через них что-то видеть, но я уже давно утратила какое бы то ни было любопытство.
Двери вагонов открылись, и мы оказались в просторном дворе. Нас повели по длинному коридору внутрь знаменитой тюремной крепости, построенной еще при Екатерине II. За ограждением в ожидании нашего этапа сидел начальник тюрьмы, ему передали наши дела, запечатанные в большие белые конверты. Но он не имел права их открывать – ознакомиться с ними мог только опер после нашего окончательного прибытия в лагерь, куда нас этапировали. На каждом конверте была обозначена статья Уголовного кодекса, по которой нас осудили, и конечный пункт назначения. В Вологде же находился пересыльный лагерь. Прочитав то, что было написано на моем конверте, начальник распорядился отделить меня от остальных, и меня заперли одну в громадном помещении с земляным полом, покрытым какой-то жижей и экскрементами. В восемь часов вечера перед толпой одетых в лохмотья людей открылась дверь, и на надзирателей обрушились такие грязные ругательства, что я даже заткнула уши. После того как в этой клоаке раздали баланду, за мной пришел эмгэбэшник. Я пошла вслед за ним; мы поднялись по лестнице и прошли через высокий зал с окнами, похожими на церковные проемы (я думаю, это была бывшая крепостная часовня); по стене шел ряд маленьких железных дверей, на которых висели огромные замки. Конвоир открыл передо мной одну из дверей и впустил внутрь. Я замешкалась на пороге, так как никогда не видела ничего подобного. Прямо на полу лежала, наверное, дюжина женщин. В помещении не было окон, на потолке слепяще ярко горела электрическая лампочка. Но я не собиралась поддаваться унынию. Когда дверь закрылась, я поздоровалась по-русски, но никто мне не ответил. Меня это удивило. Тогда наугад я спросила, говорит ли кто-нибудь по-французски? Одна пожилая дама обратилась ко мне на таком безупречном французском, что я сначала приняла ее за соотечественницу. Но она была русской из Ленинграда. В 1946 году за намерение уехать за границу она получила десять лет. Сейчас она ждала этапа в Ленинград, куда ее вызвали для дачи дополнительных показаний.
Среди других узниц я заметила хорошенькую брюнетку в штанах. От нее я узнала, что она итальянка и что ее похитили советские агенты несколько недель тому назад. Рядом с ней сидела красивая блондинка с двадцатипятилетним сроком, она была руководителем антисоветской организации в Восточном Берлине. Еще одна, молоденькая немка, которой было не больше семнадцати лет, работала в советской администрации в Восточной Германии. Она собиралась выйти замуж за офицера русских оккупационных войск. Ей тоже дали двадцать пять лет за шпионаж. Всех этих женщин похитили, их семьи ничего не знали об их судьбе. Таков был советский режим. Ночью у итальянки начались приступы рвоты. Прибежали надзиратели и отвели ее в медсанчасть. Больше я ее не видела.
Годы, проведенные в тюрьме, лишили меня чувства стыда, однако должна признаться, что отхожие места вологодской тюрьмы дали мне понять, что я еще недостаточно хорошо изучила режим освободителей народа. Представьте себе громадных размеров яму, вокруг которой мы должны были сидеть на корточках. Полагаю, именно там я увидела, до каких пределов в грандиозном деле по уничтожению человеческой личности могут дойти так называемые исправительно-трудовые лагеря, управляемые МГБ.
6 августа, в одиннадцать часов утра, я прибыла на кировский вокзал. Нас было человек пятьдесят в вагоне. Мы направлялись во временный лагерь в десяти километрах от города. Заключенных привозили и увозили – Киров был сборным пунктом, находившимся на северном направлении.
