26-й лагпункт располагался посреди леса, в тридцати километрах от границы с Коми АССР. Полторы тысячи женщин, политических и уголовниц, работали на строительстве железнодорожной ветки Фосфоритная – Коми. Мы жили в сырых землянках и палатках. Каждый день мы должны были рыть ямы два на два метра шириной и метр восемьдесят глубиной. Работали в паре: одна рыла песок, другая отвозила его на тачке. Мужчины из 30-го, 31-го и 32-го ОЛПов носили и укладывали рельсы. На стройке политические были отделены от уголовников.
Заключенных Вятлага, за исключением тех, кто находился в лагерях особого режима, охраняли заключенные из уголовников, признанные добропорядочными советскими гражданами и превращенные в надзирателей. Их обмундирование отличалось от обмундирования служащих МГБ тем, что они не имели права носить голубые фуражки. Они жили в казармах вместе с солдатами.
Здесь, в 26-м ОЛПе, я столкнулась с человеческими отбросами. Некоторые женщины жили как мужчины: они коротко стриглись и носили штаны, выбирали себе партнерш из новеньких, и эти парочки занимали лучшие места в бараках. С подобным я никогда не сталкивалась за восемь лет своего пребывания в лагерях с 1937 по 1945 год. И эти лагеря еще называют лагерями перевоспитания! Медицинские комиссии сигнализировали в Москву о стремительном распространении этих аномальных нравов. Власти тщетно пытались отделить «мужей» от «жен», но те тут же находили возможность воссоединиться.
Чем дальше от лагеря, тем тяжелее и мучительнее была работа. Каждый день мы проделывали путь в двадцать километров пешком от зоны и обратно. Я уже еле передвигала ногами, моя напарница Валентина Карпова шла не быстрее. На стройке нас беспрестанно изводили эмгэбэшники и пропагандисты. Строительство ветки надо было закончить до наступления октябрьских морозов и снежных бурь. Нам прислали подкрепление из двухсот женщин. Мы спали по трое на нарах, моими соседками были Валентина и Нина. По утрам я чувствовала себя такой же уставшей, как и перед сном. Из-за недостатка воздуха и сырости мое лицо опухло. 20 сентября я решила записаться на прием в медсанчасть, надеясь получить день-два отдыха. Когда я дошла туда, оказалась семьдесят пятой в очереди, приема я дождалась только в десять часов вечера. Доктор Федорова, увидев мое лицо, тут же отправила меня спать и велела показаться завтра в одиннадцать утра.
Хирург Наталья Федорова была высокой блондинкой пятидесяти лет. Уроженка Ленинграда, она стала жертвой кампании 1948 года[146] и была приговорена к десяти годам тюремного заключения. Наталья великолепно говорила по-французски, и, когда я рассказала ей свою историю, она расплакалась. На прощанье она пообещала вытащить меня из 26-го лагпункта.
25 сентября, когда я возвращалась с работы, меня срочно вызвали в медсанчасть. Там я увидела Наталью Федорову и какую-то блондинку, которая задала мне несколько элементарных вопросов по сестринской профессии, после чего спросила, не хочу ли я пойти работать в туберкулезное отделение 16-го лагпункта. Я чуть не упала от радости. Эту молодую женщину звали Нина Годырева, она возглавляла венерическое и туберкулезное отделение. Нина была родом из Коми, у нее были восхитительные чуть раскосые глаза.
28 сентября, в девять часов вечера, я выехала в 16-й лагпункт. Перед отъездом я хотела поблагодарить Наталью Федорову, но, по досадному стечению обстоятельств, она только что получила «литровку» – транспортный документ на проезд в неизвестном направлении, так же называли судебную повестку. Мы ехали вместе, и, выходя из поезда, остановившегося перед 16-м лагпунктом, я от всего сердца пожелала Наталье счастья – вне всякого сомнения, она спасла меня от голодной смерти.
В час ночи, 29 сентября, я прибыла к воротам 16-го ОЛПа. Охранник впустил меня на территорию лагеря, провел в зал и передал медсестре. Она взглянула на мои бумаги и попросила следовать за ней, сказав по дороге, что я нахожусь в лазарете для венерических больных. В моей голове тут же пронеслись безумные мысли о том, что я заразилась сифилисом, и врачи, обнаружив инфекцию при осмотре, не захотели мне об этом говорить. Остаток ночи я провела в сильном волнении и не смогла отдохнуть. В девять часов за мной пришел конвоир: никто не мог свободно передвигаться по венерологическому отделению, где больные содержались в строгой изоляции. Меня привели в кабинет главврача, и я облегченно вздохнула, узнав Нину Годыреву. Взяв меня под руку, она с улыбкой спросила, хорошо ли я спала, и я поделилась с ней своими ночными тревогами.
