23 января я отправилась на поиски работы в ясли № 7 на Советской улице. Там я встретила бывшую старшую медсестру, а ныне заведующую яслями Анну Виситину, пообещавшую незамедлительно поговорить обо мне с главврачом Молотовска. Анна дала мне адрес бывшей заведующей яслями Марии Михайловской, проживавшей на улице Родины, 15. Мария, тридцатилетняя брюнетка, была дочерью крестьян из Архангельской области. Она была замужем за сотрудником МВД, работавшим на заводе № 402. У них было трое детей. Жили они в уютной двухкомнатной квартире с кухней и ванной. Мария приняла меня очень любезно. Я совершенно ей не доверяла, но она была членом партии, и с ее помощью я могла бы быстрее найти работу. Мое недоверие объяснялось тем, что во время допроса в архангельской тюрьме следователь несколько раз намекал на некий разговор, который у меня был с кем-то за несколько часов до ареста. Так вот, моей собеседницей в тот момент была Мария – именно ей я рассказала о том, как меня увольнял с работы главврач Мишин, и обвинила советскую административную систему в проблемах, которые она для меня создала. Мария немедленно донесла на меня в МВД.
Во время встречи с Марией я очень внимательно следила за своими словами. Она обещала поискать место ночной медсестры в своем заведении. И действительно, она представила меня главврачу.
Он попросил заполнить анкеты и посоветовал дождаться ответа, так как сам ничего не мог сделать без разрешения депутата Дома Советов Кушникова.
Августина, у которой я столовалась, рассказала, что в начале мая 1951 года приезжал мой сын. Известие о моем аресте вызвало у него ярость, и он якобы сказал, что его больше не удивляет мое желание во что бы то ни стало вернуться во Францию.
Не знаю, придал ли этот рассказ мне большей уверенности, но 25 января во второй половине дня я отправилась в библиотеку на Двинской улице и написала заявление на имя маршала Ворошилова с просьбой разрешить мне вернуться на родину. Я подробно рассказала обо всех мучениях, которым меня подвергали, и написала, что пересмотр дела засвидетельствовал мою невиновность в преступлениях, которые мне приписывались. Я добавила, что тот, кому я обязана своими недавними злоключениями – Мартынов, – недавно получил назначение на пост начальника областного управления МВД, и в этих обстоятельствах я не уверена, что смогу жить спокойно. По этой причине я обратилась с просьбой к маршалу Ворошилову разрешить мне вернуться во Францию, чтобы прожить там остаток жизни.
30 января я отправилась в отдел городского здравоохранения, чтобы узнать о судьбе моего заявления о приеме на работу. Мне ответили, что меня приняли в ясли № 3, рядом с Транспортной улицей. Всякий раз, когда я находила работу, у меня появлялась уверенность в том, что я не буду больше бродяжкой, живущей за счет других, и будущее виделось мне в менее мрачном свете.
31 января, в семь часов утра, я приступила к работе в яслях № 3. Заведующей яслями была Нина Галашева. Мое месячное жалованье составляло триста семьдесят пять рублей. За вычетом налогов и облигаций у меня на руках оставалось двести семьдесят рублей. К счастью, днем меня кормили бесплатно, а по вечерам я могла довольствоваться чашкой чая с кусочком хлеба. Я не покупала себе новую одежду, откладывая каждую копейку на свое возвращение во Францию, которое пока еще было чисто гипотетическим. Коллектив яслей № 3 не менялся с 1948 года. Там я встретила Марию Титову и Марусю Антуфьеву – после семи лет разлуки они были счастливы снова работать вместе со мной. Большинство порученных мне детей были внебрачными. Их матери получали на них пособия: пятьдесят рублей в месяц на первого ребенка и двадцать пять на второго (но только по достижении ими четырехлетнего возраста). Но матери-одиночки должны были оплачивать расходы по уходу за своими малышами в зависимости от размера жалованья. Расчет был примерно таким:
15 руб. от зарплаты 200–350 руб.;
25 руб. от зарплаты 400–500 руб.;
50 руб. от зарплаты 600–700 руб.;
100 руб. от зарплаты 800–1000 руб.
Мать-одиночка имела право на некоторые льготы. Когда ребенку исполнялось три года, его переводили из яслей в детский сад, находившийся в ведении городского отдела народного образования. Там ребенок содержался до школьного возраста, то есть до восьми лет, и его мать, независимо от своего статуса, больше не имела права на льготы.
15 февраля, воспользовавшись относительно хорошей погодой, я отправилась на консультацию к адвокату: мне хотелось узнать, как я могу отобрать свою комнату у Нины Мамоновой. Юрист сказал, что правильным решением было бы поговорить о моем деле с главврачом и попросить, чтобы она напрямую связалась с Домом Советов и горисполкомом. Если главврач и Кушников ничем не смогут мне помочь, то нужно обращаться в суд.
