Сталинские лагеря, в которых Андре Сенторенс провела так много лет и которые она ярко и подробно описала в своей книге, выглядят в ее воспоминаниях логическим продолжением и дополнением жизни «на воле», ее неотъемлемой частью (согласно сегодняшним данным, в сталинском СССР действовало около пятисот исправительно-трудовых лагерей, составлявших вторую экономику страны)[208]. Но если в лагерях все было предельно цинично и откровенно, по другую сторону колючей проволоки люди были встроены в парадигму отношений с властью, вынуждающей подчиняться целой системе гласных и негласных правил, нарушение которых грозило отправкой в ГУЛАГ. Американская исследовательница Шейла Фицпатрик называет эту систему «повседневным сталинизмом»[209], а Солженицын – «замордованной волей». Молотовск в описании Андре Сенторенс – типичный и одновременно яркий образ этой «замордованной воли», он – квинтэссенция сталинизма.
«Воля» и «лагерь» были двумя сторонами одной медали сталинского общества, точнее, сообщающимися сосудами. Чрезвычайно характерен в этом отношении фрагмент воспоминаний бывшей узницы сталинских лагерей Ольги Адамовой-Слиозберг, которая, находясь вместе с другими заключенными в столыпинском вагоне, обнаружила открытой дверь вагона: с нее слетел замок. «…И вдруг раздался истерический голос: „Конвой, конвой, закройте дверь!“ Поезд шел, никто не слышал. Раздались еще голоса: „Надо вызвать конвой, а то подумают, что мы сделали это сами, хотели бежать“. Бежать не хотел ни один человек. Бежать могли люди, связанные с преступным миром, с политическими организациями. Ну что, например, могла бы делать я, если бы мне дали свободу, но не дали паспорта? Ведь дальше квартиры на Петровке в Москве мои мечты не шли, а на Петровке меня назавтра же поймали бы и возвратили с тюрьму с дополнительным сроком»[210].
Андре Сенторенс, по ее собственным словам, обладала великолепной памятью, и это действительно так. Многие (хотя и не все) фамилии людей, с которыми ей довелось встречаться, она воспроизводит точно или почти точно. Стремясь к наибольшей, почти дневниковой, достоверности, Сенторенс указывает даты и время событий и скрупулезно записывает такие детали, как, например, цены на продукты или рацион заключенных. Но к этим деталям надо все же относиться осторожно, так как они воспроизведены автором по памяти, а не по дневнику, который заключенным ГУЛАГа было вести запрещено.
Если советские авторы лагерных мемуаров, как правило, опускали бытовые стороны жизни в Советском Союзе как привычные и понятные для современников, Андре Сенторенс, наоборот, фокусирует внимание на этих сторонах советской повседневности: дефицит жилья и товаров, очереди, нищета, ложь и фанфары официальной советской пропаганды, доносительство, тотальный страх населения перед органами госбезопасности. Яркими эпизодами жизни «на воле» являются описания ее мытарств в Москве после ареста Николая Мацокина. Однако значительно более беспросветной выглядит в ее книге жизнь в Молотовске, бóльшая часть жителей которого – бывшие заключенные с 39-й статьей в паспорте, совершенно бесправные и беззащитные, как и она сама, перед прихотями местного начальства.
Несмотря на то что у Андре Сенторенс было советское гражданство, она всегда считала себя гражданкой Франции, и возвращение на родину стало смыслом ее жизни, с которой она готова была расстаться в случае, если ей не удастся выехать из Советского Союза. Доведенная до отчаяния издевательствами молотовской бюрократии, Андре Сенторенс отказалась от советского паспорта, бросив тем самым вызов советской власти, а этого преступления ей, разумеется, простить не могли. Поскольку в советском Уголовном кодексе не было статьи, предусматривающей наказание за отказ от советского гражданства и посещение иностранных посольств (последнее регламентировалось в секретных инструкциях НКВД-МГБ), ее обвинили в антисоветской агитации по 58-й статье. К этому была добавлена еще и так называемая статья 7–35, известная также под аббревиатурой «СОЭ» – «социально-опасный элемент» (объединение статей 7 и 35 УК РСФСР). За это ей «влепили» восемь лет лагерей, и, если бы не смерть Сталина, она отбыла бы свой срок «по полной» или погибла бы в лагере. Стоит отметить, что негласный и незаконный запрет на посещение советскими гражданами иностранных посольств действовал почти до самого конца советской власти.
