2 декабря в Москве, как бомба, разорвалась новость об убийстве генерального секретаря ЦК Кирова[36] неким человеком по фамилии Николаев. Повсюду говорили о том, что Сталин в бешенстве: он очень любил Кирова и расценивал его убийство как покушение на самого себя. Несмотря на страх перед НКВД и доносчиками, в народе ходили слухи, и люди не стеснялись говорить о том, что Николаев выполнял приказ Ягоды. Установился режим террора, и каждый день в газетах можно было прочитать о том, что назначенный вчера нарком уже сегодня сменился кем-то другим. Это то, что позже назовут «Большим террором». Люди стали бояться ходить на работу. Никто не был уверен в том, сможет ли он сегодня вернуться домой. На улицах постоянно видели сотрудников НКВД, заходящих в дома, и не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что там происходит. Прохожие ускоряли шаг: достаточно стать случайным свидетелем, чтобы угодить в тюрьму.
25 декабря 1934 года я встречала Рождество с друзьями, у которых познакомилась с Николаем Мацокиным, профессором Института востоковедения в Москве. Вечеринка получилась славной, продукты купили вскладчину – в то время трудно было представить себе, что рядовой гражданин может накормить нескольких гостей. Спустя пару дней Николай Мацокин пригласил меня в театр на постановку пьесы Николая Гоголя «Ревизор». В тот момент я не знала, что Мацокин уже провел четыре года в тюрьме и был освобожден в 1934 году по случаю праздника Первого мая. Мне было известно только, что он был женат на моей соотечественнице Эрнестине Жоффруа, с которой познакомился в Харбине. Она была на десять лет старше его. Когда мы возвращались из театра, Мацокин рассказал, что расстался с женой и сейчас занимается разводом. Наученная собственным опытом, я настоятельно посоветовала ему изучить все детали, прежде чем принять это важное решение. Но он был серьезно настроен на расторжение брака и привел достаточно веские личные причины для такого решения. Мацокин добился развода значительно легче, чем я, и теперь, когда он получил свободу, ничто уже не мешало развитию наших отношений.
Это знакомство оказало мне большую моральную поддержку и не позволило поддаться панике, охватившей многих моих знакомых. В январе 1935 года состоялся закрытый процесс над последователями Зиновьева, обвиненными в убийстве Кирова[37]. Им всем вынесли приговоры, но газеты не раскрывали никаких подробностей, ограничившись перечислением приговоров.
Николай Мацокин удивлялся, почему его не арестовывают: складывалось впечатление, что Ягода под различными предлогами повторно бросает в тюрьму тех, кто вышел из заключения. Все эти дни мы жили в страхе, и, когда Николай опаздывал на свидание на несколько минут, я начинала сходить с ума, уверенная, что он попал в лапы НКВД. Но шли недели, а беда обходила Мацокина стороной. Он уже начал надеяться, что власти о нем забыли или наверху поняли, что он невиновен в преступлениях, за которые отсидел четыре года в тюрьме. Когда Николай обрел уверенность в будущем – а в СССР нельзя строить долгосрочных планов, – к нему вернулся вкус к жизни и научным занятиям. Он признавался мне, что боится одиночества и мечтает о домашнем уюте – радости, ранее недоступной ему.
В марте 1935 года Николай Мацокин попросил моей руки, но по французским законам я не была разведена и предпочла просто сожительствовать с ним. С точки зрения законов моей страны новый брак мог помешать мне вернуться на родину, а возвращение на родину было моей тайной мечтой. Кроме того, я слишком обожглась в браке с Трефиловым и не хотела снова связывать себя обязательствами, не зная, что меня ожидает, и не оценив на деле того, с кем могла бы попытаться изменить свою судьбу. 10 апреля Мацокин переехал ко мне в Сокольники, и я была удивлена количеству книг, которые он привез с собой.
Между Алексеем и Николаем была огромная разница. Если первый не интересовался ничем, кроме партийной жизни, то второй – утонченный, начитанный, интеллигентный – принимал близко к сердцу все беды и невзгоды, выпавшие на долю русского народа. Мы с Мацокиным жили в полнейшей гармонии, и благодаря ему я обрела уверенность в жизни. Я уже строила планы возвращения во Францию вместе с Жоржем и Николаем, который стал бы ему идеальным отцом.
Нашу совместную жизнь с Николаем несколько облегчало то, что мы оба работали. После возвращения из Сталинабада меня перевели из Книжной палаты в Энергетический институт имени Молотова. В этом институте было три факультета: энергетический, радиотехнический и электромеханический.
Николаю Мацокину было уже под пятьдесят. Ничто в его внешности не свидетельствовало об исключительной личности, если бы не глубокий и нежный взгляд его черных глаз. Как и все, кто прошел тюрьму, он выглядел старше своих лет, причем это впечатление еще усиливалось сединой. Его отец был украинцем, врачом-дерматологом из Киева. Мать имела польские корни, но я никогда не встречалась с его родителями – они вместе с тремя своими детьми пропали без вести во время революции.
