В январе 1936 года Николай узнал, что некая женщина, собиравшаяся уехать из Москвы, сдает двадцатидвухметровую комнату по адресу: Матросская тишина, 15. Уплатив кругленькую сумму, он заключил с ней сделку. В соседней восьмиметровой комнате целыми днями орал громкоговоритель, мешая Мацокину работать. Несколько раз он обращался к нашей соседке Зайцевой с просьбой приглушить звук, но она и слушать об этом не желала. Дело закончилось тем, что Николай пожаловался в домоуправление, и соседку обязали не включать радио на полную громкость. Этого она нам уже простить не смогла. Вообще, мадам Зайцева была весьма занятной женщиной с особым источником постоянного дохода. Статная, сильная, привлекательная, только что перешедшая тридцатилетний рубеж, она проживала с четырьмя детьми в возрасте от полутора до десяти лет, прижитыми ею от разных отцов. Вот как эта чадолюбивая мать обеспечивала их содержание: летом высокопоставленные коммунисты проводили отпуск в домах отдыха, куда мадам Зайцева всегда находила возможность устроиться на работу; там она старалась установить интимные отношения с мужчинами, способными отчислять часть заработка на содержание своих внебрачных детей; когда же наша героиня сталкивалась со злостным неплательщиком или человеком с неразвитыми отцовскими чувствами, она направлялась вместе со всем своим выводком в Верховный Совет, где, во избежание скандала, затрагивающего известных людей, потерпевшей выплачивали деньги.
Из-за мадам Зайцевой наша жизнь оказалась менее комфортной, чем мы предполагали. Однако мы с Николаем были очень привязаны друг к другу и создали в нашей скромной комнате атмосферу тепла и уюта. Счастью этого изолированного маленького мира не мешали даже звуки соседских громкоговорителей…
Мацокин продолжал преподавать, любимая работа помогала ему избегать постоянных тревог – весь 1936 год террор не останавливался ни на минуту. Самой мне было нечего бояться: я не имела никаких проблем с советскими властями и никогда не интересовалась политикой. Как и все москвичи, я была осторожна и старалась держать свое мнение при себе: мне было известно, что в каждой организации есть, по крайней мере, один человек, сотрудничающий с НКВД и обязанный писать доносы на коллег. А вот положение Николая вызывало большое беспокойство. Я не верила, что советские органы забудут его тюремное прошлое и перестанут относиться к нему как к подозреваемому. То, что Мацокин был невиновен, не играло никакой роли. Единственным, что имело значение, было то, что он в свое время уже сидел в тюрьме. Пока мы жили вместе, я дрожала от страха за своего друга и почти каждый день испытывала самую настоящую агонию, следя за тем, как движутся стрелки настенных часов, а Николая все нет и нет. Зная о моих страданиях, он старался как можно реже опаздывать, но почти всегда задерживался после занятий либо со студентами, либо на собраниях преподавателей.
В июле 1936 года умер Максим Горький. По этому поводу был объявлен большой траур, все газеты и журналы печатали дифирамбы в адрес покойного писателя. Руководство страны официально восхваляло достоинства этого человека из народа, но москвичи, доверявшие друг другу, шепотом говорили, что Горький убит по приказу Сталина, которому герой Нижнего Новгорода, очевидно, откровенно сказал, что думает о его методах построения счастливого общества.
Очень скоро еще одно событие привлекло внимание москвичей. Как-то августовским утром 1936 года столичные газеты вышли с крупными заголовками, извещавшими о начале народного суда над изменниками родины. Эти предатели – Зиновьев, Каменев и еще четырнадцать большевиков, соратников Ленина, Троцкого и Сталина – обвинялись в сотрудничестве с гестапо. Всем было очевидно, что их главная вина – неприятие сталинской диктатуры. Уже сам факт присутствия на процессе большого числа иностранных журналистов свидетельствовал о его масштабе. ЦК призвал советских граждан выразить единогласную публичную поддержку руководству страны, чтобы продемонстрировать всему миру: предателей ждет народное возмездие. В день открытия процесса было официально разрешено закончить рабочий день в четыре часа вечера, чтобы трудящиеся смогли выйти с манифестацией к Дворцу правосудия[41]. Все были ошеломлены, узнав о том, что обвиняемые признались во всех инкриминированных им преступлениях, даже самых абсурдных. Наивные граждане не понимали, как старые революционеры типа Зиновьева и Каменева могли вести себя подобным образом, и, конечно, не догадывались о том, что эти безумные признания были получены под пытками, о чем Хрущев сообщит на XX съезде КПСС. Все обвиняемые были приговорены к смерти.
