Физическое устранение соратников по борьбе с царизмом еще больше опьянило Сталина. В стране начались повальные аресты, люди, которых ночью уводили чекисты, исчезали без следа. 26 сентября 1936 года, неожиданно и к всеобщей радости, мы узнали об аресте главы НКВД Ягоды[42]. Те, кто мог быть осведомлен о том, что происходит на самом верху, знали, что с момента убийства Кирова Сталин перестал доверять главе НКВД. Другие утверждали, что Сталин хотел избавиться от Ягоды, который был в курсе всех деталей подготовки покушения на Кирова и знал, кто организовал это преступление. Ягода был смещен со своего поста и заменен человеком по фамилии Ежов[43], чье имя было никому не известно. Страх начал понемногу утихать, а сотрудники НКВД, казалось, стали реже появляться на улицах. Люди надеялись, что Ежов окажется менее жестоким, чем его предшественник, и осенью 1936 года многие из тех, кого лично или их родственников не затронули репрессии, верили, что смогут избежать ареста.
К несчастью, у Николая Мацокина ситуация складывалась не лучшим образом. Помимо национальной трагедии – я имею в виду политические процессы, – мы переживали еще и личную драму: с каждым днем Николая все больше и больше охватывало чувство неуверенности и тревоги. Уже несколько месяцев он ощущал за собой плотную слежку. Когда он осторожно поинтересовался у друзей о причинах столь пристального внимания к своей персоне, ему ответили, что, вероятно, это происходит из-за того, что Сталин обратил свой взор на Дальний Восток. Я получила подтверждение этому предположению однажды утром, когда увидела, как на стене Энергетического института, где я работала, вывешивают плакат: ЦК комсомола, взывая к патриотизму своих членов, предлагал им записаться на курсы китайского и японского языков. Курсы предполагалось открыть в ближайшее время. Официально это объяснялось тем, что СССР должен защищать себя от угрозы японского милитаризма. Директор институтской библиотеки Татьяна Новикова попросила помочь ей подобрать учебники китайского и японского языков. Мы обошли все городские библиотеки, и только в Военной академии имени Суворова[44] смогли найти пятьдесят экземпляров грамматики восточных языков. Николай не верил, что эта кампания по изучению китайского и японского поможет ему найти работу, соответствующую его квалификации, скорее наоборот. Я не понимала, в чем причина его сомнений, но он не желал вдаваться в подробности, говоря, что, очевидно, только ближайшее будущее подтвердит или опровергнет его предположения.
В июне 1936 года Николая вызвали в Ленинград на заседание ученого совета и обвинили в том, что он систематически браковал дипломные работы студентов, в то время как другие преподаватели китайского и японского языков считали их заслуживающими внимания. Николай объяснил членам комиссии, что считает невозможным для себя принимать откровенно слабые работы. Неожиданно Мацокин нажил множество врагов среди студентов и преподавателей, оскорбленных его критикой. Комиссия была хорошо осведомлена о репутации Николая за границей и не осмелилась открыто действовать против него в тех вопросах, где его знания не подлежали сомнению. Но Мацокин возвратился из Ленинграда без малейших иллюзий. Он был убежден, что его арест остается лишь вопросом времени.
Однажды вечером, когда я, как обычно, ждала Николая, один из его бывших учеников, профессор Московского института востоковедения Ануфриев, предупредил меня, что Ленинградский институт готовится взять реванш над Мацокиным и попытается предъявить ему те же обвинения, что в свое время были выдвинуты против Рамзина на судебном процессе. В подтверждение этих слов Николая вскоре уволили из института, и он вынужден был зарабатывать на жизнь журналистикой. Московский Институт антропологии заказал ему статью для своего журнала, выходившего два раза в месяц. Мацокин написал эссе о нравах и законах японцев, от которой директор института пришел в восторг. Но каково же было удивление Николая, когда через несколько дней его статью вернули под предлогом, что он умышленно умолчал о том, что японские законы оправдывают изнасилование!!! Если после встречи с директором Мацокин почувствовал некоторое воодушевление, то теперь он был совершенно подавлен. Николай сжег отвергнутую статью и, усевшись в уголке, принялся перечитывать свою старую работу, тайно напечатанную во Владивостоке в 1929 году и озаглавленную «Я лежу в гробу».
Я тоже поддалась унынию: мой друг не мог устроиться на работу, и к тому же ему пришла пора менять удостоверение личности – пресловутый советский паспорт. В отличие от Мацокина я не интеллектуалка и всегда готова к борьбе. Я была вне себя, видя, что Николай не может зарабатывать на жизнь, несмотря на большой дефицит преподавателей китайского и японского. Жить вдвоем на мою скромную зарплату было невозможно. В довершение всех бед террор возобновился с еще большей силой – новый глава НКВД Ежов оказался ничем не лучше Ягоды.
