17 июня моя коллега по работе Ольга Ильинская пригласила меня в Малый театр, где давали революционную пьесу. Я провела приятный вечер, но, возвратившись к себе, удивилась, что никто не ответил на мой звонок в дверь. Я вышла на улицу и увидела, что в окне нашей комнаты не горит свет. В обычных обстоятельствах я подумала бы, что Николай вышел, но, когда знаешь, что каждый день происходит вокруг, даже самое непродолжительное отсутствие близкого человека становится поводом для беспокойства. Я вновь поднялась по лестнице к двери и стала барабанить по ней кулаками, но никто так и не подошел. Обезумевшая, я побежала на Преображенскую площадь, где жила моя подруга Люба Сазонова. Я объяснила ей свою просьбу; она отправилась ко мне домой и спросила Николая Мацокина. Зайцева ответила, что Мацокина увезли в НКВД, а его комната опечатана. Итак, случилось именно то, чего так опасался Николай: он вновь оказался в лапах органов[48]. Выйдет ли он когда-нибудь оттуда?
В полной растерянности я едва дождалась рассвета у Любы. Она не могла надолго меня приютить, так как из-за своего прошлого вызывала подозрение у НКВД. Предоставляя мне крышу над головой, она сама себе подписывала ордер на арест. В очередной раз меня на несколько часов охватил ступор. Еще раз я поняла, что такое советское правосудие. Я оказалась выброшенной на улицу, абсолютно одна. Я позвонила тете Наташе, чтобы рассказать ей, что произошло, и тут она мне сказала, что Жорж вернулся. Я забыла о своей беде и бросилась к сыну.
Когда Наташа провела меня в комнату, Жорж сидел у окна. Увидев меня, он поднялся и сказал: «Здравствуй, мама…» Он меня не забыл! Как он вырос, мой Жорж! Ему было уже девять лет. Девять лет назад я, радуясь, произвела его на свет, а сейчас жизнь почти превратила меня в нищенку. Возможно, завтра я стану такой же побирушкой, как те клошары, которых мы с Трефиловым видели лежащими на душниках в Париже.
На следующий день после этой встречи мой бывший муж пришел ко мне на работу, чтобы извиниться за похищение Жоржа. Теперь он намеревался доверить заботу о сыне мне. Тогда я рассказала ему, что жила с Мацокиным и что его арестовали. Трефилов пожал плечами:
– А ты о чем думала, Андрюша? Его должны были рано или поздно вновь арестовать. Это было неизбежно!
То, что мне негде жить, его почти не волновало, по крайней мере внешне. Он хотел лишь поскорее расстаться со мной, узнав, что теперь и мне может грозить арест. Но я больше не испытывала желания возмущаться чем-либо. В тот момент главным для меня было узнать о судьбе Николая.
Я отправилась в приемную НКВД. У меня было две цели: выяснить, где сидит Мацокин, и добиться того, чтобы с моей комнаты сняли печати. Начальник 1-го отдела Петухов заявил, что я должна принести свидетельство о браке с Мацокиным, и только тогда они будут решать, можно или нельзя снять печати с двери. Чтобы заверить этот документ, управдом потребовал свидетельство о браке. Я сказала, что оно находится в моей комнате, куда я войти не могу. «Тогда принесите копию», – ответил он. При этом он прекрасно знал, что по советским законам мужчина и женщина считаются супругами, если прожили совместно какое-то время. Куда бы я ни обращалась, я везде упиралась в глухую стену.
Моим единственным утешением были воскресные визиты к Жоржу. Во время одного из таких посещений я заметила, что нижнее белье моего сына тщательно заштопано. Я спросила его, кто это сделал, но он не захотел отвечать. На следующей неделе Трефилов объявил мне, что намерен жениться, так как за ребенком кто-то должен ухаживать. Он остановил свой выбор на бывшей русской эмигрантке, с которой познакомился в Монголии. Именно этой женщине я обязана тем, что мой сын меня не забыл. Каждый вечер, укладывая его спать, она напоминала ему о том, что его настоящая мать живет в Москве. В начале июля я узнала, что Василий Трефилов арестован НКВД и даже его брат не знает, где он находится. Думаю, что, будучи трусом по натуре, Алексей даже не пытался наводить о нем справки.
В Энергетическом институте я работала с трех до одиннадцати часов вечера, что давало мне возможность заниматься поисками Николая. Ночами я отправлялась спать на скамейке на Северный вокзал[49]. Такой образ жизни серьезно подорвал мое здоровье. У меня поднялась температура, я с трудом дышала. Алексей решил отправить Жоржа в Каширу. Когда я на прощанье поцеловала сына на перроне, мое сердце сжалось, словно от дурного предчувствия.
