Город Молотовск целиком и полностью был построен заключенными и передан в распоряжение лагерной системы Ягринлага. Архитекторы города работали в специальном помещении, отрезанном от внешнего мира. В 1942 году тут были построены завод по производству подводных лодок, железная дорога, аэродром, дамба, закрывающая порт, станция, театр, ресторан, общественный парк, Дом Советов и кинотеатр.
Молотовск находится в семидесяти километрах от Архангельска[96]. Его начали строить в 1930 году и закончили только в 1953-м. Можно сказать, что в строительстве нового города участвовали представители всех национальностей СССР. А вырубкой леса занималась «бесплатная» рабочая сила. Первыми сюда прибыли кулаки с Украины. В бескрайних лесах у Белого моря несчастным ссыльнопоселенцам приходилось самим строить себе дома, поскольку никакого жилья для них предусмотрено не было. Из тех первых бригад мало кто выжил, большинство погибло от голода и холода. Поселок, построенный этими подневольными пионерами, и сегодня называется Нахаловка (название подразумевает, что поселок построен незаконно, без разрешения). Улицу, где он был расположен, недавно назвали Двинской. В 1942 году на строительстве Молотовска работали сто тысяч заключенных[97]. Их было так много, что если бы кто-то из немногочисленных вольнонаемных, проживавших в Молотовске, случайно вышел на улицу в тот момент, когда заключенные шли из лагеря, то им пришлось бы сесть в уголке и терпеливо ждать, пока пройдет этот нескончаемый поток мужчин и женщин.
1-е лаготделение, куда меня отправил Веслер, находилось примерно в километре от центра Молотовска. В этом лагере, построенном в форме гигантского четырехугольника, содержались двадцать тысяч заключенных обоего пола, политических и уголовников. Помимо бараков, где мы спали, в лагере были три столовые, две больницы, пекарня, конюшня и столярная мастерская. В пределах лагерной зоны могли работать лишь уголовники, политические обязаны трудиться за ее пределами. Существовала еще столовая высшей категории, где имелись столовые приборы, но, чтобы туда попасть, причем в фиксированное время, необходимо было по примеру знаменитого Стаханова[98] перевыполнить норму в три раза. Излишне говорить, что почти никаких стахановцев в этой столовой не было.
В бараке, куда меня определили, я с радостью встретила нескольких своих солагерниц по объекту № 178: Анну Колмогорову, Надю Павлову, Нину Станкевич, ее свояченицу Стефу Станкевич и, что особенно приятно, Еву Шерко. Ева была хорошенькой молодой девушкой лет тридцати, черноглазой брюнеткой польского происхождения, бегло говорившей по-английски, немецки и французски. Ее случай, столь же типичный, как и десятки тысяч других, был наглядным примером того, как советская власть обманывала доверие тех, кто в нее верил. В 1935 году Ева приехала в Россию вместе с мужем, польским инженером и убежденным коммунистом. Они поселились в Москве. Министерство тяжелой промышленности предложило молодому инженеру прекрасные бытовые условия, и мой бывший муж Трефилов подыскал им хорошую квартиру на улице Кирова. Ева работала в агентстве печати Коминтерна. Все, казалось, шло хорошо. Но настал 1937 год – год великих чисток. Несмотря на то что ее муж был политическим эмигрантом, он оказался в застенках НКВД после ареста генерала Рокоссовского. Последнее положило начало массовым преследованиям поляков, единственная вина которых состояла в том, что они были той же национальности, что и арестованный генерал[99]. Ее мужа обвинили в шпионаже, а Еву как члена семьи врага народа приговорили к восьми годам лагерей.
Она вышла из заключения только в ноябре 1945 года. Ей предложили вернуть часть конфискованных вещей, если она согласится остаться в СССР, но она отказалась и в тюремной робе и мужских ботинках сорок второго размера вернулась к себе на родину.
В женщине, сидевшей в углу барака, я узнала (только после того, как мне назвали ее фамилию) несчастную Турникову – и была потрясена, увидев, как сильно она постарела с момента нашей последней встречи на Лубянке в 1937 году.
Общие работы в женском лагере. Из фотоальбома НКВД. ГА РФ
После возвращения в 1-е лаготделение я вновь взяла в руки тачку и отправилась на строительство дамбы для будущего порта. Естественно, я была не в состоянии выполнить норму, и это стало сказываться на размере пайка. 1942 год был адом для узников советских лагерей. Каждый день болезни косили стольких заключенных, что их не успевали госпитализировать. Они умирали тут же, на месте, и их быстро хоронили. От моей любимой подруги Анны Колмогоровой, тридцатилетней москвички с голубыми глазами, страдавшей общим отеком, отказались врачи. Я в отчаянии наблюдала за ее состоянием, не имея возможности оказать ей даже малую помощь. Как-то вечером, когда я к ней пришла, она обратилась ко мне слабым голосом:
– Мне кажется, я чувствую себя лучше. У меня ведь меньше отек, правда, Андрюшка?
