Спустя несколько дней после того, как мы обосновались в 2-м лаготделении, прибыл этап из пяти тысяч немецких военнопленных. Чтобы отделить немцев от русских, между бараками необходимо было создать «нейтральную» территорию, для чего планировали перевести часть уголовников в 3-е лаготделение. Но женщины и слышать не желали о том, чтобы их разлучили с мужчинами. Это привело к серьезным стычкам между женщинами-заключенными и лагерными охранниками, пытавшимися силой выдворить их из укрытий. Видя, что силы не равны, женщины в гневе стали поджигать здания, и руководству пришлось спешно вызывать молотовских пожарных. Администрации удалось разделить заключенных, но когда начальник лагеря Львов отправился к женщинам, чтобы призвать их к порядку, они стали забрасывать его всем, что попадалось под руку, и он быстро ретировался.
В качестве медсестры я присутствовала на медосмотре немецких военнопленных и была свидетельницей того, как беззастенчиво отбирали у них личные вещи: обручальные кольца, часы, крестильные медальоны, одежду. Корпуса, где содержали пленных немцев, превратились со временем в городской 8-й микрорайон, но 2-е лаготделение существует и по сей день, в нем сидят приговоренные к двадцати пяти годам заключения. Санитарное состояние лагеря ухудшалось изо дня в день, лекарств не хватало, и, если бы не американские продукты, больные неминуемо бы погибли. В лагере свирепствовали венерические заболевания, пеллагра и цинга. Шестьдесят пять процентов детей были рахитичными. Некоторые пациенты настолько ослабли, что не могли самостоятельно есть, а у нас не было возможности уделять им время, и они умирали от истощения. Медсестры рассказывали мне, что первый утренний обход был для них настоящим кошмаром. Перед тем как оказать помощь живым, им предстояло переписать пациентов, умерших этой ночью. Периодически они наталкивались на уже агонизирующих больных, у которых едва хватало дыхания, чтобы произнести:
– Потерпи минутку, сестричка, и закроешь мне глаза… Как-то, навещая свою подругу, работавшую медсестрой в палате для больных пеллагрой и цингой, я познакомилась с одним пациентом, прекрасно говорившим по-французски. Физические страдания не отразились на нем ни внешне, ни внутренне. Я спросила его имя, и он ответил, что его зовут Николай Касинский. Николай родился в 1905 году в Санкт-Петербурге в аристократической семье. Его фамильный особняк располагался напротив нынешнего Музея изобразительных искусств, бóльшая часть экспонатов которого (ковры, картины, оружие) ранее принадлежала Касинским. После революции старший брат Николая служил в Красной армии, но в 1926 году по неясным семье причинам тайно уехал из СССР и, очевидно, нашел убежище во Франции. С тех пор Николая и его мать стало преследовать ГПУ – так начался их крестный путь по нескончаемым лагерям и ссылкам. Когда я с ним познакомилась, Касинский был в очень тяжелом состоянии, но, обладая волей к жизни и скрупулезно выполняя все предписания врачей, сумел выкарабкаться. Но, так как он стал абсолютно нетрудоспособным, его отправили в лазарет Кулойлага.
Лазарет 2-го лаготделения располагался между немецкой и русской зонами. Однажды я с удивлением узнала о появлении у нас того самого молодого доктора с объекта № 178, который отказался проводить вскрытие заключенной (надзиратели до смерти забили ее ногами), пока не будет выдана справка о ее насильственной смерти. Главврач Ягринлага Стрепков наказал этого мужественного молодого человека по имени Иван за его строптивость, переведя в нашу смену, в подчинение уголовника Левицкого, мужа Шуры Васильевой. Я немедленно рассказала нашему главврачу Наталье Шишкиной о том, кто такой Иван, умоляя ее не оставлять его один на один с садистом Львовым, проявлявшим излишнее рвение. Он стремился угодить начальству и мог навредить молодому человеку. Наталья обещала сделать все, что в ее силах. Решив поискать помощи и на другой стороне – у уголовников, – я пошла к Шуре, а та попросила своего мужа Левицкого сделать так, чтобы Иван не выходил за пределы лагеря на общие работы.
Левицкому всегда доставляло удовольствие сделать мелкую пакость начальству, поэтому он выполнил мою просьбу, и Иван никогда не выходил на строительные работы. Правда, однажды Львов лично проверял списки бригад и заметил отсутствие Ивана. Он пришел в дикую ярость и предупредил, что, если повторится нечто подобное, Левицкий будет нести за это личную ответственность. Однако, поскольку в лагере заправляли рецидивисты, Иван ни разу не попал на общие работы, а списки, подававшиеся Львову, всегда были в полном порядке.
