В девять часов утра 9 ноября я вместе с другими вольнонаемными работниками 2-го лаготделения села в машину НКВД и проехала три километра, в лагерь. Перед началом работы мне было велено пройти в кабинет начальника лагеря или опера. Я увидела обоих – Танзурова и Диругова. Пока первый объяснял мне особенности моего нового положения, второй сверлил меня ненавидящим взглядом. Мне было сказано, что, как вольнонаемная, я не имею права контактировать с бывшими солагерниками, а если такие контакты будут вызваны служебной необходимостью, то мне следует требовать от них обращаться ко мне не по имени, а «гражданин начальник». Все следующие дни меня не отпускало тягостное ощущение: каждое утро, прибывая в лагерь, я чувствовала, что попадаю в капкан, который однажды за мной захлопнется.
Лазареты по-прежнему были переполнены. С первыми лучами солнца можно было наблюдать, как люди с исхудавшими лицами и впалыми глазами, закутавшись в одеяла и еле волоча ноги, выходят наружу. Одни шли, опираясь на палки, других поддерживали более крепкие пациенты. Печальное зрелище.
Однажды в декабре, прибыв во 2-е лаготделение, я увидела колонну из тысячи человек. Эти заключенные отличались военной выправкой и держались с исключительным достоинством. Диругов, принимавший колонну, сделал мне знак подойти и сесть за деревянный столик, чтобы составлять список предметов, конфискованных у новоприбывших. Воспользовавшись моментом, когда опер ненадолго удалился, я спросила у заключенных:
– Кто вы? Откуда прибыли?
– С Украины… Мы – остатки власовской армии[111].
– Вы знаете, куда вас отправляют?
– Нас приговорили к принудительным работам в районе Красноярска… пожизненно… в рудниках…
Они оставались во 2-м лаготделении еще две недели, после чего их отправили за тысячи километров отсюда, в Магадан.
В январе 1946 года я по-прежнему работала в Доме младенца. Шура Васильева была моей сестрой-хозяйкой. Каждый вечер перед уходом я доверяла ей ключи и продукты для наших маленьких подопечных. Материнство изменило Шуру. С большой нежностью она занималась воспитанием двух своих дочурок. Иногда я ее спрашивала:
– Шура, ты хочешь, чтобы дети были на тебя похожи?
– Что ты, нет! Я хочу, чтобы мои детки выросли порядочными и честными людьми. Я сделаю все, чтобы отдать дочерей на попечение моей матери до того, как их отправят в детский дом… А у самой меня, Андре, уже нет сил. Я больше не в состоянии сопротивляться и бороться… Со мной все кончено…
Я знаю, что Шура обращалась с просьбой о переводе к политическим, чтобы не находиться в окружении уголовников. Однажды утром она сообщила мне, что Диругов приходил ночью и требовал передать ему ключи от шкафов, но Шуру не так-то просто было ввести в заблуждение. Она быстро сообразила, что опер, скорее всего, намерен подловить меня на нарушении правил: нам было запрещено доверять ключи заключенным. Поэтому Шура ответила ему, что перед уходом я все заперла и ключи унесла с собой. На этот раз опер потерпел неудачу, но я боялась, что когда-нибудь он добьется своего.
Вскоре мы узнали, что НКВД разделился на два министерства – МГБ и МВД[112]: первое представляло собой тайную полицию, а второе выполняло функции Министерства внутренних дел.
Однажды февральской ночью к нам прибыл большой этап из Прибалтики. Он почти полностью состоял из интеллигенции: врачей, инженеров, адвокатов. Нам не разрешалось приближаться к ним. Охранявшие их солдаты в форме МГБ отказывались отвечать на наши вопросы. Нам, вольнонаемным, было запрещено заглядывать в личные дела этих заключенных. В тот день по дороге на работу я видела, как на железнодорожном вокзале Молотовска готовят специальные вагоны: рабочие сверлили в днищах отверстия для установки печей. Несчастным прибалтам предстоял долгий путь.
Шура Васильева рассказала, что эти латыши, литовцы и эстонцы были жертвами чисток, устроенных Красной армией в их странах. Большинство из них приговорили к двадцати годам лагерей, и нетрудно было догадаться, что половина этих несчастных по дороге погибнет.
Моя личная ситуация немного улучшилась. Я продолжала жить у Шуры Смоленской, и Стрепков обещал в скором времени добиться для меня отдельной комнаты. Я получила продуктовую карточку, которую выдавали всем вольным жителям Молотовска, и теперь имела право отовариваться в магазине МГБ. Но даже если бы у меня были деньги, у меня не было разрешения покупать все продукты, выставленные в витринах: самые лучшие и дефицитные были зарезервированы для начальства. Чтобы не страдать от голода, мы с друзьями каждый месяц отправлялись за рыбой к ягринским рыбакам.
Молотовск. Бульвар по ул. Советской. Из фондов Северодвинского городского краеведческого музея
Дом Советов. Из фондов Северодвинского городского краеведческого музея
