9 мая, к моему великому изумлению, едва встав, я увидела, как в мой кабинет вошел Евгений. В тот же момент я заметила, что во всем лагере царит необычайное оживление. Все обнимались, танцевали, кричали, пели. Лебединский пришел объявить мне, что кончилась война и что он со своей частью отправляется к новому месту назначения, название которого ему запрещено говорить. Перед отъездом он хотел попрощаться со мной в последний раз. Евгений дал мне свой смоленский адрес и все время повторял, что в случае необходимости я должна обращаться только к нему. Еще он просил меня не говорить никому о том, что я здесь видела и слышала, если мне все же удастся вернуться во Францию. Он полагал, что русский народ ни в чем не виноват и нельзя допустить, чтобы мир считал его ответственным за все те отвратительные вещи, которые ему приписывают. Имело ли смысл говорить этому бедолаге о том, что молчать – значит быть соучастником? И что, по справедливости, его народ можно упрекнуть в том, что он молчал и не протестовал против последовательно совершаемых преступлений, не подвластных человеческому рассудку. Есть пассивность, которая непростительна.
С наступлением июня я стала чувствовать себя лучше, хотя с прибытием новых заключенных работы прибавилось. Теперь их насчитывалось триста пятьдесят: барак уже не мог вместить всех, и некоторых пришлось положить в амбаре на солому. Можно ли было спокойно смотреть на этих мужчин и женщин, к которым относились как к скоту? Я узнала, что 16 июня Марина Стриж выходит из заключения. Она обещала зайти повидать меня после освобождения. Я с нетерпением ждала ее прихода. Мне хотелось поскорее узнать последние новости. Я была так одинока…
Я получила распоряжение делать всем заключенным инъекции от брюшного тифа и дизентерии, но никто не согласился на эту процедуру: эти уколы вызывали лихорадку, а заключенным не давали освобождения от работы. Нужно было сломить их упрямство, и начальник лагеря распорядился, чтобы кухня кормила только тех, кто дал себя уколоть.
В последнем этапе, прибывшем к нам в июле, была пара симпатичных молодых людей – парень и девушка, влюбленные друг в друга. Но, по решению начальства Ягринлага, после окончания лагерного срока каждому из них предстояло ехать в ссылку в разные области без возможности выехать оттуда. В последние вечера эти двое сочинили прощальную песню, над которой рыдал весь барак:
В конце месяца я узнала, что Марина освободилась из заключения, но после выхода из лагеря не смогла получить разрешения повидаться со мной. Она устроилась телефонисткой в пожарную команду в Архангельске, находившуюся в ведомстве НКВД. Я ждала от нее письма с описанием ее первых впечатлений в качестве вольнонаемной служащей. Еще мне предстояло услышать новости от Маро и Анны Колмогоровой – они должны были освободиться в середине сентября. Я знала, что они обе уже не могли передвигаться без костылей. Смогут ли они когда-нибудь забыть этот ужас?
В августе из Молотовска уехала Наталья Шишкина. Ее брат, служивший в охране Молотова, добился того, чтобы сестру перевели на работу в центральный лазарет Потьмы, находившийся в поселке Барашево, в пятнадцати километрах от станции Явас. Она двумя поездами добиралась к своим родным, так как в ее паспорте был штамп со статьей 39[109], запрещавший проживание в тридцати девяти крупных городах СССР (она не имела права приближаться к ним ближе чем на сто один километр).
Конец войны не принес никаких изменений в нашу лагерную жизнь. Каждый день прибывали новые заключенные. В 1-м и 2-м лаготделениях собрали гигантский этап зэков для отправки на строительство железнодорожной магистрали Урал – Воркута.
