Настоящим подтверждаю, что гражданка Сенторенс Андре работала во время отбывания наказания в центральной лагерной больнице с августа 1942 г. по ноябрь 1945 г. Она проявила себя достаточно квалифицированным сотрудником и может быть принята на работу в качестве вольнонаемной в ту же центральную больницу.
Уволена с работы в соответствии с инструкциями МГБ.
Я оказалась в критической ситуации. Куда я могла уехать из Молотовска? За сто километров отсюда одни деревни. Как мне там жить и что делать? Я пошла умолять начальника отделения милиции Костова отсрочить высылку. Но он не хотел брать на себя ответственность за выдачу такого разрешения и направил меня к областному начальнику Мартынову. В СССР никто не осмеливается брать на себя ответственность, даже высокие чиновники. Обойдя многочисленные инстанции, я в конце концов опять вернулась к Костову. Чтобы избавиться от меня, он заявил:
– Если вам удастся получить работу, я не буду возражать против вашего пребывания в Молотовске. Но поторопитесь! Если будут проблемы с трудоустройством, позвоните мне.
Я попросила помощи у доктора Баландиной, знакомой мне по работе в главной клинической больнице МГБ. Она сразу же позвонила заведующей Молотовского горздравотдела Галине Соколовой, и та устроила меня в детские ясли № 3, находившиеся рядом с моим домом. Я упросила ее сделать в моем паспорте отметку о том, что я работаю, – на тот случай, если ко мне ночью придет милиция с проверкой и потребует документы. 2 сентября 1946 года, заполнив все необходимые бумаги, я поступила на работу в ясли № 3 по улице Транспортная, 17.
Главное управление детских яслей № 3 находилось в Архангельске, откуда мы получали все инструкции. Ясли находились в трех километрах от центра города и представляли собой длинный деревянный барак, выбеленный известью. Внутрь можно было попасть через садик с клумбой и скамеечками.
В здании не было ни водопровода, ни центрального отопления. Слева по коридору находились комната для игр, кухня, прачечная и душевая, справа – столовая. Приемная, кабинеты директора и старшей сестры располагались по другую сторону главного входа. В яслях содержалось около пятидесяти детей, большинству из них было от двух до трех лет, остальным – от трех месяцев до полутора лет. Ясли работали с семи утра до шести вечера. Малышей приводили с семи до полдевятого утра, в девять часов был завтрак, в полдень – обед, в четыре часа – полдник, а с пяти до шести вечера мы возвращали детей родителям.
Старшая медсестра принимала детей только из своей группы. Ее главной обязанностью было измерить температуру малыша и расспросить мамашу о том, нет ли больных среди соседей по дому. Медсестра несла персональную ответственность за состояние здоровья детей. Если в течение дня я обнаруживала, что кто-то из моих подопечных был вялым, я немедленно его изолировала и предупреждала старшую медсестру. Каждый день я должна была отмечать в журнале физическое состояние здоровья каждого ребенка в возрасте от трех месяцев до полутора лет. По достижении этого возраста малыши уходили в «старшую» группу. В три года их отправляли в детские сады, находившиеся в ведомстве Министерства народного образования.
Восемьдесят процентов детей в этих яслях были рождены матерями-одиночками. После восемнадцати лет молодые люди и девушки облагались налогом на безбрачие, от которого освобождались только семьи с четырьмя детьми. Мать-одиночка получала пятьдесят рублей в месяц за первого ребенка и двадцать пять рублей за второго, но даже если у нее было бы десять детей, ей уже больше ничего не платили. А если ее месячная зарплата превышала пятьсот рублей, она должна была платить шестьдесят пять рублей за ясли. Если ребенок заболевал, мать получала бюллетень о временной нетрудоспособности на три дня независимо от продолжительности заболевания, лекарства она должна была покупать за свой счет. Если случалась эпидемия и ясли закрывались на карантин, мать была обязана сидеть с ребенком дома. Она имела право только на временное освобождение от работы, но это время ей не оплачивалось. Очень быстро все кончалось нищетой, причем самой ужасной.
