В мае я с огорчением узнала от Ивана, что он уезжает из Молотовска. Знакомый милиционер сообщил ему, что скоро возобновятся чистки, что из Москвы уже получено указание выслать за сто первый километр от Молотовска всех, у кого в паспортах имеется отметка со статьями 39 и 38. Иван предпочел уехать, не дожидаясь, пока его вышлет МГБ.
Мое существование стало еще более тоскливым. Я осталась совершенно одна. Мой дорогой друг уехал, и я больше никогда о нем не слышала. Теперь мне не с кем было поговорить по душам, и каждый вечер после работы я, как правило, запиралась в своей комнате.
Соседи, удивленные моим необычным поведением, говорили тем, кто проходил мимо:
– Тсс! Ходите тише! За этой дверью живет монашка!
Летом на нашу голову свалился закон, во избежание пожаров запрещавший готовить еду в жилых помещениях, и мне, как и всем, пришлось пользоваться коммунальной кухней. В нашем доме на Транспортной улице было тридцать комнат, одна общая кухня, один туалет для женщин и один для мужчин. Фекалии сливались в углу за бараком, и если зимой они не доставляли больших неудобств, то с таянием снега мы ходили по отвратительным зловонным нечистотам. В каждой комнате проживали по два-три человека, и обычно не менее тридцати жильцов хотели почти одновременно воспользоваться кухней. На то, чтобы сварить несколько картофелин, уходило все утро или целый вечер. И хорошо еще, если ты не получал кастрюлей по носу! Представьте себе тридцать баб, стремящихся без очереди прорваться к плите. В жуткие свары, разгоравшиеся на кухне, благоразумнее было не встревать…
Начиная с июня в Молотовске полным ходом шла зачистка. В каждом доме вновь начались уже знакомые мне драматические расставания. Неважно, что освободившийся заключенный создал семью, начальство не интересовалось такими мелочами: пока в паспорте этого человека стояла отметка со статьями 39 или 38, он должен был выехать за сто первый километр. Как он будет там жить, никого не волновало. Таким образом, с помощью советской бюрократии победоносный СССР превратил народ в бродяг, готовых на все, лишь бы не умереть с голоду.
Всех, у кого в паспорте стояла отметка со статьями 39 или 38, вызывал к себе опер из молотовской милиции по имени Лаврентьев. После заполнения анкеты их предупреждали, что они должны выехать из города за сто первый километр в течение десяти дней. Семейным парам, пытавшимся протестовать, отвечали:
– А о чем вы думали, имея такие отметки в паспорте? Зачем вы вообще заводили детей?
Те, кто успел построить себе жилище, были вынуждены в десятидневный срок избавиться за бесценок (покупатели знали, что продавцы вынуждены уехать) от своих изб, кур, свиней или коровы, если им посчастливилось такую иметь. С вырученными грошами эти семьи отправлялись куда глаза глядят на поиски нового места.
На меня, казалось, пока не обращали внимания, но я не верила, что МГБ обо мне забыло. Я снова жила в страхе.
В июле Кузьмина серьезно заболела и слегла в постель. Утром и вечером я делала ей инъекции кофеина. Кузьминой было лет пятьдесят, в партию она вступила в двадцатилетнем возрасте. В тот момент она была простой работницей целлюлозно-бумажной фабрики в Бакарице под Архангельском, но, как только получила партбилет, ее тут же назначили бригадиром. Позже она работала заведующей санитарно-медицинской службой Молотовска, а затем – директором продуктовых магазинов. В детских яслях она прослужила до мая 1951 года, после чего была уволена с запретом работать в медицинских учреждениях[115].
Продуктовые карточки отменили, но полки в магазинах были пусты, и продукты приходилось покупать у крестьян, вынужденных обменивать свои скудные запасы на подсолнечное масло и сахар. В Молотовске, чтобы купить фунт[116] сахара, нужно было простоять в очереди больше дня. От моей месячной зарплаты в триста семьдесят пять рублей после вычета налогов и облигаций оставалось двести восемьдесят пять рублей. Я не могла себе позволить ходить на рынок, где мясо стоило сорок пять – пятьдесят рублей, а картошка – четыре-пять рублей килограмм. К праздникам Первого мая, Октябрьской революции и к Новому году советское правительство выдавало каждому гражданину по три кило муки, но, чтобы эту муку получить, надо было провести целую ночь в очереди.
