По советским законам, человек обладает всеми правами. Дети в моей группе даже не знали слова «папа», и, когда я произносила при них это слово, они делали широкие глаза. Они не понимали его. Мне приходилось встречать матерей-одиночек, у которых было по двое или трое детей. Они жили в гражданском браке с мужчинами, которые потом бросали их с детьми. У женщин не было официальной регистрации, и они не могли подать в суд. Матери-одиночки на троих детей получали пособие в сто рублей, которого не хватало даже на то, чтобы оплачивать ясли.
В октябре 1946 года еще действовали продуктовые карточки. Каждая мать, приводившая ребенка в ясли, должна была отдать продуктовую карточку на ребенка. Пока младенцам не исполнилось полгода, матерям разрешалось приходить в ясли и кормить их грудью в течение трех часов. Взвешивая ребенка до и после грудного кормления, я восполняла недостающее питание коровьим молоком. Мамаши, у которых было мало грудного молока, могли при наличии справки получить дополнительные сто пятьдесят граммов на молотовской молочной кухне. Ради этого ничтожного количества им нужно было пройти шесть километров. Сколько раз по утрам мне приходилось принимать этих молодых мамаш, со слезами умолявших меня накормить детей. У них не было грудного молока, так как в доме не было еды. Неудивительно поэтому, что шестьдесят процентов детей в яслях страдали рахитом. Их матери были простыми работницами, трудившимися на стройках или лесопилке вместе с пленными немцами. Женщины, замеченные за разговором с немецкими военнопленными, лишались права на работу на полгода. Как хочешь, так и выживай!
Персонал яслей состоял из заведующей, старшей медсестры, сестры-кормилицы (это я), сестры старшей группы Анны Карепановой, сестры-хозяйки Павлы Коровиной, поварихи Марии Таратиной, прачки Анны Козловой, гладильщицы Марии Власовой, двух нянь из первой группы – Марии Антуфьевой и Марии Титовой и двух из второй группы – Галины Козловой и Кати Прегимовой.
В декабре, по распоряжению Галины Соколовой, я была временно назначена старшей медсестрой, но работать в яслях мне не нравилось. С их заведующей Анной Капмашерой[113] у меня сложились неприязненные отношения. Каждый день я должна была составлять меню с учетом резервов, находившихся в ведении сестры-хозяйки. Но вскоре Анна Капмашера отменила должность сестры-хозяйки, назначив меня материально ответственной. Анна воспользовалась тем, что по утрам мне нужно было быстро отдавать на кухню все необходимые продукты и у меня не было возможности оформлять на них накладные.
Я очень удивилась, когда заведующая Молотовской молочной кухней Бабошина однажды позвонила и попросила передать Анне Капмашере, чтобы та приехала подписать накладную на двадцать литров свежих сливок, полученных на прошлой неделе. Я отправилась к нашей поварихе и спросила, доставляли ли ей эти сливки. Получив отрицательный ответ, я проверила кухонный регистрационный журнал – по записям сливки числились полученными. Наша повариха Мария Таратина была женщиной простой и подписывала все, что ей подсовывали. Я посчитала своим долгом предупредить Соколову. Та направила в ясли своего главного бухгалтера Лиду Черноусову. После проверки документов бухгалтер сообщила, что все в порядке, и с раздражением спросила меня:
– Почему вы потребовали проверку?
– У меня были и по-прежнему есть на то причины…
После этого визита заведующая яслями вызвала меня к себе в кабинет и, воспользовавшись тем, что мы были одни, цинично заявила:
– Вы хотите устроить скандал? Думаете и меня втянуть? Выкручивайтесь сами, дорогуша, а у меня придраться не к чему.
Еще она сказала, что никогда не урезала рацион детей, только дополнительное питание. Это последнее практически не контролировали. К примеру, мы должны были получать тридцать кило масла, но если масла не было, его заменяли на девяносто литров свежих сливок. Заведующая на официальной бумаге писала цифру «30», а шестьдесят литров сливок присваивала.
Однажды январским утром 1947 года, когда стоял невыносимый холод, я увидела заведующую яслями с ребенком на руках. Я не придала этому особого значения. В девять часов я делала обход детей, помещенных в зону карантина, и услышала крики новорожденного. Присмотревшись, я с изумлением обнаружила в углу комнаты младенца. Взяв ребенка на руки, чтобы отнести его в теплое место, я спрашивала у всех встречных, чей это младенец. С полным равнодушием заведующая ответила, что это ее ребенок. Я схватила телефон и сообщила об этом главврачу. Главврач связалась с заведующей, и та подтвердила, что родила ночью. Чувствовала себя хорошо и, как обычно, вышла на работу. Она не видела причин драматизировать эту «нормальную» ситуацию. Доктор спросила меня, кому еще я сообщила о своей «находке». Заведующая получила распоряжение передать мне ключи и печать от здания, чтобы иметь возможность провести несколько часов со своим малышом. Но очень скоро несчастного отвезли в больницу, где он умер, не прожив и недели.
