В первые дни июня нам велели отправить всех детей старше четырех лет в другие помещения детдома – мы ожидали из Котласа новую партию из тридцати детей, рожденных в лагерях матерями-одиночками. Дело тут было не столько в безнравственности этих женщин, сколько в их желании облегчить свою участь – использовать единственную возможность на девять месяцев получить освобождение от изнурительной работы.
Дом ребенка в Молотовске. Конец 1940-х гг. Из архива Жерара Посьелло
Андре Сенторенс (стоит, вторая слева) с коллегами по Дому ребенка. Молотовск, апрель 1950. Из архива Жерара Посьелло
20 июня мне поручили принять тридцать новых подопечных и заниматься ими в период обязательного карантина. Это были несчастные малыши, худые, голодные и беспрестанно плачущие. Когда я их раздела, чтобы помыть, то с удивлением обнаружила почти у каждого деревянный крестик на шее. Бóльшая часть детей, родившихся и выросших в лагерях, имели задержку в интеллектуальном и физическом развитии. Из тридцати малышей двадцать семь были детьми уголовниц и трое – политических с Украины.
В июле я повидалась со своей подругой Татьяной Катагаровой, которая пожаловалась мне на вновь возникшие проблемы. Ее сын, проживавший вместе с ней на улице Республиканской, учился в Институте подводного кораблестроения и должен был поехать в Ленинград для сдачи экзаменов. Незадолго до нашей встречи Татьяну вызвали опер Лаврентьев и секретарь Маулина (она теперь работала вместо Костова в паспортном столе милиции) и заставили ее подписать обязательство уехать из Молотовска в течение десяти дней. Ей разрешили ехать через Москву, чтобы она могла зайти в Министерство здравоохранения по вопросу нового трудоустройства.
– Дорогая Андре, они хотят отправить меня в какую-то дыру. Когда я там устроюсь, сообщу тебе адрес через сына. Если вдруг что, не стесняйся и приезжай ко мне.
Татьяна уехала 20 июля.
В августе 1950 года у нас началась ужасная чехарда. Всех бывших заключенных, отсидевших срок по уголовным статьям, без предупреждения выслали из Молотовска. По слухам, директор завода № 402 Виноградов[129] якобы прорыл подземный тоннель и по ночам передавал по рации американцам планы, над которыми работали инженеры завода. Начались массовые аресты работников завода. Без разрешения из Москвы никто не имел права въезжать и выезжать из Молотовска. Большинство моих соседей работали на заводе № 402, но никто их них ничего не говорил и не позволял себе никаких намеков относительно происходящих там событий. Это меня уже не удивляло: с момента переезда в СССР я видела лишь людей, охваченных страхом и не желающих беспокоиться о судьбе других.
В сентябре старшая медсестра вызвала меня в кабинет и попросила заполнить анкету со следующими вопросами:
Национальность.
Имя, фамилия, дата и место рождения.
Служили ли вы в Белой армии?
Семейное положение: замужем, разведен(а), вдовец (вдова).
Место жительства семьи.
Номер паспорта, где выдан.
Были ли вы в заключении?
Если да, по какому обвинению и как долго?
Где были осуждены и каким органом?
Дата выхода из заключения.
Точный адрес местожительства в настоящее время.
Заполненная анкета передавалась в МГБ.
Однажды вечером мой старый друг из 2-го лаготделения Александр Ситник принес мне дрова для печи, которые достал на лесопилке, где работал истопником. В тот момент меня не было дома, я навещала своего соседа Михаила Михайловского, ночного сторожа из 2-го лаготделения. Соседка Мария Уварова тихо меня предупредила.
– Андре, будьте осторожны… Ситник сидит в вашей комнате. Выведите его через заднюю дверь, за ним следят, вон, видите, два милиционера в штатском уже ждут его на улице. Когда я вошла сюда, они спросили у меня номер вашей комнаты.
Такова жизнь в пролетарском раю.
