– Ничего… совершенно ничего… гражданка… Я просто разыскиваю одного человека…
И он ретировался без лишних слов. После этого происшествия я заметила, что ко мне стали проявлять более пристальное внимание, а это не предвещало ничего хорошего. Так, на следующее утро, 22 ноября, придя на работу в ясли, я почувствовала какое-то изменение в атмосфере. Анна Попова, старшая медсестра, вызвала меня и попросила опять заполнить анкету: на этот раз надо было ответить на вопросы, касающиеся причин моего ареста и приговора. Хотя Попова старалась скрыть от меня заголовок анкеты, я улучила момент, когда она ненадолго вышла из комнаты, и прочитала его. Там было написано: «Справочный отдел, 1-е управление МГБ». У меня больше не осталось никаких сомнений: они по-прежнему интересовались мной.
В тот же вечер, возвратившись домой, я увидела толпу партийных агитаторов, регистрировавших жильцов в избирательных списках (выборы должны были состояться в феврале 1951 года). Они записывали имя, номер паспорта, адрес места работы и профессию. В день голосования надо было обязательно самому бросить бюллетень в урну, в противном случае за тобой присылали грузовик, чтобы ты «добровольно» проголосовал.
Если не считать сильной ссоры, испортившей мои отношения с Анной Поповой, декабрь для меня прошел без особых происшествий. В свободное от детей время я шила костюмы к новогоднему празднику, в них ребятишкам предстояло выйти получить подарки от чиновников из Дома Советов. Вместе с воспитательницами дети разучивали наизусть небольшие истории, а музыкант учил их водить хоровод и танцевать. Все было бы хорошо, если бы несчастные дети не были обязаны выходить из игровых комнат строем.
25 декабря к нам явился Мишин, и этого визита мы не могли избежать. Ко мне он отнесся холодно, почти неприязненно, что меня уже мало волновало: недавно я получила письмо от Жоржа, сообщавшего, что с ним все в порядке, и я была счастлива. Но 28-го числа, когда я заступила на дежурство, доктор Мария Карпова объявила, что я уволена по распоряжению Мишина. Мне не дали никаких объяснений, и старшая медсестра, забрав у меня поднос с хлебом, заявила:
– С момента увольнения вы не имеете права раздавать детям еду!
29 декабря, рано утром, я пошла в Дом Советов к депутату Булатову, чтобы узнать причину увольнения.
– Я уволил не только вас, но собираюсь уволить весь персонал яслей! Смертность среди детей составляет шестьдесят процентов! Вы считаете, что я вас должен за это поблагодарить?
– А почему я единственная в этом виновата? Не проще ли сказать, что это Мишин добился моего увольнения, чтобы отомстить мне?
Булатов потребовал от меня объяснений. Я ему все рассказала, и он попросил в письменном виде описать, как именно Мишин меня уволил. Затем он направил меня к секретарю горкома Плюснину, назначившему мне встречу на следующий день, в пять часов вечера, чтобы сообщить о результатах проверки. Если я правильно поняла, меня обвинили в смерти детей. Понятно, какие мысли пронеслись у меня в голове. В тот же вечер ко мне пришел милиционер и велел явиться на следующее утро в девять часов в кабинет 1-го отделения милиции. События стали развиваться стремительно.
31 декабря, в девять часов утра, я сидела в приемной начальника областного управления МГБ Мартынова, который, стоя у географической карты, проводил так называемую политинформацию для личного состава. Эти сеансы проводились по утрам с девяти до девяти тридцати. Когда собрание закончилось, Мартынов направился в свой кабинет, и я тут же последовала за ним. Услышав мою фамилию, он велел мне пойти в кабинет 9. Там сидел опер Лаврентьев. Я его сразу узнала – именно ему я отдавала свое заявление о репатриации. Опер предложил мне сесть и попросил ответить на следующие вопросы: фамилия, имя, дата и место рождения, причины моего проживания в Молотовске, номер паспорта, где и когда выдан. Я еще раз дала все необходимые объяснения, но в тот момент, когда он протянул мне на подпись анкету с моими ответами, меня охватила ярость:
– Прежде чем подписывать, я бы хотела знать, что еще вы от меня хотите? Если вы собираетесь меня выслать отсюда, зачем мне что-то подписывать?
– Вас выслать? Что за идеи у вас в голове, Сенторенс? Как будто мы можем вас выслать! Дайте-ка мне ваш паспорт…
– У меня его нет при себе.
– Хорошо, сходите за ним и возвращайтесь к двум часам.
Я вернулась в три часа дня. Лаврентьев изучил мой паспорт, выдавил улыбку и печальным голосом, как будто и в самом деле сожалея, произнес:
– Увы, Сенторенс, вынужден объявить вам, что вы должны уехать из Молотовска в течение десяти дней из-за тридцать девятой статьи в вашем паспорте. Кроме того, вы же, кажется, сейчас без работы?
Эта трусость и лицемерие вывели меня из себя. Будь что будет, но я должна высказать все, что я думаю об этом ничтожестве. В тот момент, когда он мне протягивал паспорт, я оттолкнула его.
