Здравствуйте, мама!
Приветствую Вас от всего сердца и желаю Вам крепкого здоровья.
Я получил Ваше письмо и с радостью узнал, что Вы не забыли своего сына. Я думал, что никогда больше Вас не увижу. Сколько потерянных лет! Надеюсь, мы их наверстаем, как только я получу отпуск и смогу приехать и увидеться с Вами.
О себе я Вам мало что могу рассказать, за исключением того, что в настоящий момент мы живем более или менее сносно, здоровье мое хорошее. Ответьте мне поскорее.
Целую Вас,
В марте стало известно о неожиданном увольнении начальника паспортного стола Козлова и секретаря секретного отдела Кузнецовой. Они попали в опалу из-за неспособности милиции справиться в Молотовске с бандитизмом, достигшим таких масштабов, что пришлось вызывать войска из Москвы.
Но все это для меня уже не имело почти никакого значения – теперь я часто получала письма от сына. Он беспрестанно спрашивал меня о том, как я живу, в каких условиях, говорил, что мне нужно сказать ему правду, чтобы он, в случае необходимости, попытался добиться облегчения моей участи. Жоржу было двадцать четыре года. Я не видела его с 1937 года: прошло тринадцать лет с тех пор, как нас разлучили. Трефилов сказал ему, что я умерла в ссылке. Более того, во время моего приезда в Москву он заявил, что поскольку я не могу обеспечить семейный очаг нашему сыну, то должна оставить его в покое. Семейный очаг, который я не могла дать моему мальчику в СССР, – это Франция, моя родина, его родина, и я дам ему этот очаг. С первого же письма Жоржа я приняла решение вывезти его во Францию. Отныне это будет главной моей целью. Мне не терпелось его увидеть, так как я чувствовала, что меня ждут серьезные неприятности, судя по настойчивости, с какой следили за каждым моим шагом. Я настолько привыкла к слежке, что уже не обращала на нее внимания.
10 апреля, придя на работу, я увидела, что у шести моих подопечных появились симптомы желтухи. Врач, встревоженная принятыми мною мерами, распорядились срочно госпитализировать больных детей. Когда около одиннадцати часов утра я вернулась из больницы, наш бухгалтер сказала, что мне звонила какая-то женщина, но она отказалась назвать свое имя и адрес. Я не обратила на это никакого внимания. Три дня спустя незнакомка вновь меня спрашивала, заявив, что, хотя мы незнакомы, ей необходимо со мной увидеться. Она сообщила свой адрес и попросила прийти к ней как можно быстрее. Я думала, она хочет сшить платье к Первому мая, и ответила, что сейчас очень занята, но если окажусь недалеко от ее дома, то зайду к ней. Но моя собеседница и слышать об этом не хотела, заявив, что мы должны срочно встретиться. 19 апреля она опять позвонила и настаивала на встрече. Заинтригованная, я после работы отправилась к женщине, жаждавшей со мной познакомиться. Дверь открыла девочка лет двенадцати, аккуратно одетая и, похоже, предупрежденная о моем визите. Спросив, как меня зовут, она оставила меня одну и прошла в соседнюю комнату, и я услышала, как она по-немецки по телефону сообщила матери о моем приходе. Спустя несколько минут вошла женщина, одетая в черное шелковое платье с простым белым воротничком, и сказала, что очень рада, что я наконец пришла. Она сообщила о цели нашей встречи. Недавно она получила письмо от своего американского друга, служившего в Германии. Этот друг хорошо знаком с моей сестрой Марией, проживающей в США. Этот молодой человек должен приехать в Молотовск на три дня, и если я хочу написать письмо сестре, то он ей его передаст. Я могу не бояться цензуры и быть откровенной с Мари, так как курьер, будучи американским военнослужащим, не подлежит обыску.
Лагерные привычки развили во мне особую интуицию к сексотам: провокация, устроенная этой женщиной, была довольно грубой. Я поднялась и сухо, без крика заявила ей:
– Мадам, я француженка, и мое единственное желание – вернуться к себе на родину. Я буду вам обязана, если вы отныне не станете беспокоить меня подобными предложениями. Я не знаю никакого американца, я живу в изоляции от всех и не желаю никаких новых знакомств. Если моя сестра Мари хочет навести обо мне справки, пусть обращается в советское посольство в Нью-Йорке. Передайте вашему начальству из МГБ, где вы работаете, что официальной почты мне вполне достаточно, чтобы самой отправлять корреспонденцию. Прощайте, мадам.
