В ГУМе я провела полдня, а в семь вечера пошла в кино, где показывали картину «Без вины виноватые». Зрители вокруг меня плакали, настолько их захватили эмоции. Я же видела слишком много, чтобы позволить себе поддаться пустым излияниям чувств. В девять вечера я вновь оказалась на улице. Ничего не оставалось, как только идти на Ярославский вокзал, где я могла переночевать, – билет на поезд у меня был. Я устроилась на лавке, напротив уселись мои «ангелы-хранители». Что бы ни ждало меня впереди, в запасе еще есть время, чтобы добраться до Молотовска. Я проснулась в шесть часов, умылась и выпила чашку крепкого чая, чтобы успокоить начавшуюся мигрень. В свой последний день в Москве я отправилась в Министерство здравоохранения – подать жалобу на главврача Молотовска Мишина, отказавшего мне в трудоустройстве. Начальник по кадрам принял меня вполне любезно. В ответ на мое заявление он выдал официальную бумагу, предписывавшую Мишину меня трудоустроить, и попросил держать его в курсе. Я поблагодарила его. Время тянулось медленно, и к трем часам дня я вернулась на вокзал. Разглядывая своих преследователей, я спрашивала себя, кто эти люди и будут ли они сопровождать меня до самого конца поездки? В семь вечера я села в поезд и, оказавшись одной из первых, выбрала себе место поудобнее. Наконец в восемь часов поезд тронулся. В Коноше, воспользовавшись остановкой, я вышла на платформу, чтобы размять ноги. До Архангельска оставалось ехать еще часов восемь-десять. Направляясь в туалет, я заметила одного из своих сопровождающих и почувствовала некоторое облегчение – по сути, нет ничего хуже, чем состояние неопределенности. Это был молодой человек лет тридцати. На нем была шелковая рубашка и костюм орехового цвета. Он ехал в соседнем купе.
8 января в четыре часа утра мы прибыли в Архангельск. Все пассажиры вышли, за исключением тех, у кого были билеты до Молотовска. Мы стояли еще два часа, и я боялась, что меня здесь арестуют. Мне не сиделось на месте, хотелось, чтобы поезд поскорее отправился. В шесть часов мы тронулись в путь. За три станции до Молотовска ко мне подошел кондуктор и спросил мой билет. Я знала, что его заберет мой «сопровождающий», чтобы предъявить своему начальству в качестве доказательства, что задание выполнено, а я благополучно доехала до места назначения.
Когда я вернулась в Молотовск, моя соседка Анна Власова сообщила, что в доме все были обеспокоены моим отсутствием, а когда я сказала, что вернулась из Москвы, она не могла поверить своим ушам. По словам Анны, никто меня не спрашивал.
9 января, решившись добиться выполнения распоряжения, полученного в Министерстве здравоохранения, я пошла в кабинет к Мишину, но он, несмотря на официальное предписание, отказался дать мне работу. В отчаянии я поднялась на верхний этаж того же здания и потребовала встречи с секретарем горкома партии Плюсниным[127] – он согласился меня принять. Молча выслушав меня, Плюснин пообещал обсудить мое дело с Мишиным и предложил зайти к нему в конце дня. Вернувшись к себе, я написала первое письмо сыну Жоржу. Как мне хотелось получить от него ответ! В почтовом ящике я обнаружила письмо без марки, за которое нужно было заплатить почтовый сбор. Это было письмо от Шуры Васильевой. Она писала, что их этап заключенных находился в степях Дагестана, вдали от столицы республики Махачкалы; туда не идут поезда и добраться можно только пешком. Шура не знает, куда ее везут, но обещала сообщить, как только доберется до места назначения. Она просила насушить и отправить ей сухарей, как только получу адрес, так как некоторые ее товарищи умирают с голоду.
В пять часов вечера, вернувшись в Дом Советов, я узнала, что меня приняли на работу в ясли Дома ребенка и я должна приступить к работе завтра утром.
Получив из рук секретаря Мишина Елены Смирновой официальный документ о моем назначении, я пошла в Дом ребенка. Заведующая приняла меня довольно холодно, но, к счастью, я встретила там свою давнюю знакомую Марию Марионову, работавшую старшей медсестрой. На моем попечении было около двадцати грудных детей, брошенных матерями-одиночками. В Доме ребенка было четыре группы, в общей сложности восемьдесят малышей в возрасте от месяца до четырех лет.
Санитарные условия в яслях были ужасны: никакого садика для прогулок, отсутствовали элементарные удобства, туберкулезные дети находились в постоянном контакте со здоровыми! Моя группа была наиболее проблемной – груднички, находясь в тюрьме, питались материнским молоком и были слишком малы, чтобы привыкнуть к коровьему молоку, разбавленному водой, а потому мучились от бесконечной рвоты и диареи. Работы было невпроворот, я почти не бывала дома. Эпидемия дизентерии унесла столько жизней, что Мишин был вынужден сообщить о ней в Москву.
20 февраля 1950 года я испытала первую настоящую радость за тринадцать лет: я получила письмо от своего сына! Привожу его здесь целиком:
