Я была совершенно замерзшей, когда в десять часов утра, в субботу, села в поезд на Трубчевск. Вагон был переполнен крестьянами-мешочниками. В Советском Союзе сельские жители, чтобы заработать немного денег или получить дефицитные продукты вроде сахара или чая, вынуждены продавать то, что им удалось вырастить на участках, не принадлежащих колхозу; чаще всего они продавали семечки, любимое лакомство русских. Разумеется, крестьяне редко получают разрешение на частную торговлю и вынуждены выкручиваться как могут. На следующий день, в воскресенье, эти несчастные, смертельно уставшие крестьяне пытались продать свои семечки за один-два рубля стакан, при этом они подпадали под действие закона о спекуляции – в случае задержания им грозило от пяти до десяти лет лагерного заключения.
В купе, куда мне удалось пробраться, я познакомилась с супружеской парой – молодыми украинцами, тоже ехавшими на рынок продавать семечки. Мужчина был инвалидом войны. Лишившись правой ноги и левой ступни, он передвигался на костылях. Жить на его пенсию было невозможно.
От спрессованной людской массы шел невыносимый жар. У меня кружилась голова, так как я уже давно ничего не ела. Казалось, мы вряд ли приедем к одиннадцати часам вечера, а мне еще предстояло идти пешком пятнадцать километров до Трубчевска. Жена инвалида любезно поделилась со мной своей скудной провизией – кусочком черного хлеба, соленым огурцом и шматком сала.
Наконец в одиннадцать часов вечера мы приехали. Вместе со мной сошли с поезда около десятка пассажиров. Моя новая знакомая обратилась ко мне:
– Если никто вас не встречает или вы не знаете, куда идти, пойдемте с нами, но вы должны дать слово, что забудете эту дорогу и людей, идущих вместе с нами.
Я немедленно дала обещание и присоединилась к группе людей, которую вела за собой какая-то старуха. Она согласилась взять меня только после долгого разговора с моей спасительницей. Было очень холодно, с неба валил снег, и я старалась не смотреть на окружающую нас местность.
Я уже валилась с ног, когда мы добрались до какой-то избы из двух комнат, в одной стоял стол, табуретки, печка, во второй, также оборудованной кирпичной печью, был стол с длинными деревянными лавками. Нас было десять человек, мужчин и женщин. Хозяйка дома принесла большой медный самовар и раздала всем стаканы с кипятком – «народным чаем». К счастью, перед отъездом из Москвы Люба дала мне несколько кусочков сахара, и мы смогли пить подслащенную горячую воду. Все присутствующие вынули свои нехитрые запасы: крутые яйца, квашеную капусту, картошку и пирожки. Я услышала, как один мужчина произнес:
– В войну, когда я был на фронте, нам обещали, что после возвращения мы ни в чем не будем нуждаться, а я вот тут сижу с вами и тайком пью кипяток…
Хозяйка объяснила, что большинство присутствующих, как и она сама, с Украины, откуда были высланы в 1930 году. Когда-то она жила на хуторе в ста километрах от Киева, недалеко от польской границы. Дочь зажиточных крестьян, она стала свидетельницей того, как ее родителей отправили на Соловецкие острова на Белом море, а ее обязали жить в доме, где мы сейчас находились.
– Как вы живете?
– Милостью Божией… Здесь ничего нет и нечего делать. Иногда я помогаю разгружать товары с поезда, за это мне платят один рубль в день. Но что можно делать на один рубль? Без этих людей я бы умерла с голоду. Они здесь ночуют, прежде чем отправляться на рынок. Они мне оставляют свои документы, потому что в случае ареста лучше отсидеть за бродяжничество, чем за спекуляцию. Если им удается что-то продать, то они со мной делятся. Но вы-то, как вы оказались с ними?
– Мое положение не лучше вашего. В моем паспорте стоит штамп со статьей тридцать девять. Полагаю, это достаточное объяснение?
– У меня и моих детей она тоже есть. Мой старший внук работает трактористом в колхозе в двадцати километрах отсюда. Зарплату он получает мукой, какую-то часть присылает мне, а я из нее пеку хлеб.
Наконец в избе все легли спать. Старуха предложила мне тоже отдохнуть. Расстелив на деревянной скамье старое скверно пахнущее тряпье, она соорудила мне что-то вроде постели, и я с наслаждением улеглась спать. Снаружи свирепствовала метель. Такой холод, вероятно, меня бы убил.
В пять часов утра я услышала, как мои соседи встали, и вскоре в избе уже никого не было. В девять часов моя гостеприимная хозяйка поставила на стол самовар и предложила мне кувшин молока и кусочек хлеба. Подкрепившись, я отправилась в путь, пролегавший через бескрайние брянские леса, в сторону Трубчевска. Холод был настолько пронизывающий, что я едва могла дышать. Оледеневший снег хрустел под ногами. После нескольких часов изнурительного пути я увидела стоящий на холме Трубчевск. Мне еще предстояло вскарабкаться вверх по крутому склону, а ноги уже не слушались. Несмотря на холод, я села на землю, чтобы немного отдохнуть. Какая-то женщина, несшая на плечах деревянное коромысло с двумя ведрами воды, показала мне, как пройти на улицу Коммунистическая, 30.
