Я добралась до дома, где жила сестра Александра Ситника. Она сама открыла мне дверь и впустила внутрь только после того, как услышала, что я от ее брата. На вид ей было лет сорок – сорок пять. Не успела я сесть, как появился ее муж Юрафьев, который, похоже, был не рад моему приезду. Тем не менее он рассказал, что является владельцем этого дома из двух комнат и маленького огорода с двориком, где выращивает свинью. Хозяйство служит подспорьем к его жалованью рабочего на зернохранилище. Он получает восемьдесят рублей в месяц, если ему не забывают заплатить. Чтобы увеличить свой доход, Юрафьевы сдавали одну из комнат, а сами спали на печке. В настоящий момент у них жили четыре директора колхозов, отправленных в Трубчевск на курсы счетоводов и агитпропаганды. Узнав, что я француженка, Юрафьев сделался еще мрачнее, и я поняла, что в этом доме засиживаться больше не стоит. На следующее утро я отправилась в контору местного управления Министерства здравоохранения, чтобы узнать насчет работы. Секретарша предложила мне работу в доме престарелых в тридцати километрах отсюда (из-за дальнего расстояния на нее никто не соглашался). Я была готова на любую работу: мне надо было как-то протянуть до весны, ведь я дала себе зарок весной проникнуть в посольство Франции, чего бы мне это ни стоило. Я подала заявку на эту работу, но не получила никакого ответа.
19 января я приехала в город Погар, в девяти километрах от Трубчевска, чтобы навестить родителей Александра. Эти двое несчастных жили в подвале собственного дома – верхний этаж был разрушен немцами в 1944 году. Отцу Ситника было восемьдесят два года, матери – восемьдесят. Они жили одни. Время от времени к ним из Почепа приезжала дочь. Я сказала им, что привезла новости об их сыне, и не успела раскрыть рот, как старушка бросилась на колени и обняла мои ноги. Александр заранее известил их о моем приезде и передал через меня девятьсот рублей – деньги, которые он скопил, работая шофером в Молотовске. Я рассказала старикам, что их сын вышел из заключения в мае, и показала его фотографию. Они расплакались – прошло десять лет с тех пор, как родители видели сына в последний раз.
Устроившись у Ситников, я стала немного приводить в порядок их дом или, точнее, то, что можно было назвать домом. Старушка мать была настолько слаба, что не могла носить ведра с водой. Нижнее белье было в плачевном состоянии. Отец был полуслепым, да еще вдобавок с парализованной левой ногой. Он рассказал, что во время оккупации Брянска немцы подвергали постоянным атакам прятавшихся в лесах партизан. Уходя, оккупанты подожгли все вокруг.
Они привязали старого Ситника к столбу во дворе его дома, а дом подожгли. На глазах у старика сгорело его жилище, корова и свинья. Он сам чуть не погиб в огне, но его успели отвязать. Оказавшись в полной нищете, старик несколько раз пытался покончить с собой, но известие о скором возвращении сына вернуло ему радость жизни.
Я познакомилась с Александром в 1944 году на острове Ягры, куда он попал из 2-го лаготделения, работая шофером грузовика и доставляя продукты на склады Ягринлага. У него было разрешение ездить без сопровождения с семи часов утра до семи часов вечера. Но эта свобода была условной – за ним постоянно следили чекисты. Как и всем его товарищам, Александру было запрещено заходить в магазин, делать там покупки и говорить с кем-либо. Если бы чекисты застукали его за нарушением правил, то немедленно отобрали бы пропуск. Вольнонаемный люд Молотовска был одет не лучше заключенных. Заключенные отличались лишь тем, что носили на левом рукаве нашивку в виде желтого треугольника с буквами «з/к» (заключенный).
Александра действительно освободили в мае, ему, как и мне, проставили в паспорте штамп с 39-й статьей, запрещавшей жить ближе сто первого километра от Молотовска. Он признался, что надеялся вернуться в Погар и работать в колхозе трактористом. За эту работу ему платили бы овощами и зерном. Чтобы заработать немного денег, ему пришлось бы продавать какую-то часть продуктов, а это было рискованно и опасно.
Не имея возможности больше оставаться у двух стариков, 30 января я отправилась в Почеп, находившийся в пяти километрах отсюда[131], в надежде найти работу. Но, как только там узнали, что я француженка, меня тут же отправили обратно. Ничего не оставалось делать, кроме как вернуться в Москву и попытаться проникнуть в посольство Франции. Для меня это был вопрос жизни и смерти.
4 февраля я приехала в Москву и отправилась к Любе. На этот раз я уже не скрывала от подруги свою печальную ситуацию. Люба сказала:
– Андре, совершенно необходимо сообщить твоей семье о твоей судьбе, и только посольство может это сделать. Но как туда попасть?
Люба не знала никакого способа, а если он и был, то только один – рискнуть всем. Вечером 7 февраля я ушла от подруги, сказав, что отправляюсь к Андриановой, а на самом деле готовилась испытать судьбу уже на следующий день. Чтобы быть ближе к своей цели, я провела ночь на Киевском вокзале.
