Из Турне они покатили на восток, в сторону Люксембурга. Везли с собой привязанную на крыше конторку. Ножки Карл обмотал тряпками, переложил тюками. Двигались не спеша… Графу Сен-Жермену не терпелось продолжить рассказ о дипломатической миссии, которую ему пришлось выполнять в 1760 году в Гааге, поэтому они беседовали в карете, а вечерами Джонатан заносил рассказ на бумагу. Граф по ночам просматривал записи, делал необходимые исправления. У Джонатана создалось впечатление, что граф Сен-Жермен уже не раз бывал в этих местах. Он всегда знал, к кому обратиться, чтобы устроиться на ночлег, им всегда предоставляли самые удобные квартиры, самые просторные номера. Графу были известны истории большинства замков-усадеб, разбросанных в Арденских горах и в долинах Мозеля и Рейна, имена их прежних владельцев, которые, по его словам, часто оказывались его хорошими знакомыми… Он говорил, что не раз останавливался у них, однако на этот раз Сен-Жермен упорно, к досаде Уиздома, объезжал поместья стороной. При этом повторял одну и ту же фразу: «Теперь меня там не ждут…» В квартирах, в которых останавливались путешественники, он непременно устраивался отдельно. Джонатан не находил ничего зазорного в том, чтобы ночевать вместе с Карлом. По крайней мере, камердинер вел себя тихо, во сне замирал, как мышь, не в пример хозяину, который почти все ночи разгуливал по комнатам. Сен-Жермен предпочитал апартаменты с балконами, с наступлением темноты выбирался на открытый воздух и ночь напролет любовался звездами. Просмотр и окончательная переписка записей набело тоже требовали немало времени, так что порой они задерживались с выездом на день-другой.
Лето в том году стояло в Бельгии удивительное – жаркое, обильное дождями. Почти ежедневно над Арденскими горами грохотали громы, тучи поливали землю. Граф, пробуя свежие овощи, воду из горных речушек, жмурился от удовольствия. Не отказывал себе и в прогулках по окрестностям. Как-то признался Джонатану, что ныне Люксембург представляется ему подобием иностранного государства или, точнее заколдованного замка. Словно попал в сказки господина Перро…
– Ни одного знакомого лица! – восхищался он. – Представляете, Джонатан, все мои друзья-почтмейстеры, содержатели гостиниц, владельцы меблированных комнат, продавцы зелени, аптекари, башмачники, портные словно испарились. В былые времена они почитали за честь встретить меня у порога. Что за поветрие прошло? Или всем, кто когда-либо видел графа Сен-Жермена, запрещено появляться в городах и селах?
Джонатан только закатывал глаза к безоблачному небу.
– Это поветрие называется время, – пытался он втолковать графу.
Тот только посмеивался в ответ.
Случалось, Сен-Жермен посещал городские кладбища, отыскивал знакомые имена и все говорил, говорил. Без конца рассказывал сопровождавшему его в прогулках молодому англичанину удивительные истории о людях, когда-то проживавших в этих краях. Джонатан постоянно испытывал мучения оттого, что был не в состоянии запомнить все эти безумно интересные рассказы. Он разрывался от желания немедленно помчаться в гостиницу и записать очередную повесть и услышать завершение новой, ещё более интригующей истории. Иногда Джонатан буквально умолял Сен-Жермена помедлить или начать все сначала, однако старик отговаривался тем, что все эти «фаблио» – пустяки. Шелуха истории, неписаной и неизвестной. Тогда Уиздом нарочно сбивал графа на воспоминания о поездке в Гаагу в 1760 году и об интриге, затеянной против Сен-Жермена, герцогом Шуазелем.
– О, да! – кивал граф. – Мой лучший друг той весной повел себя далеко не лучшим образом…
Это тоже бесило молодого человека – как можно было называть лучшим другом человека, который пытался засадить тебя в Бастилию. Зачем? И почему граф бульдожьей хваткой вцепился в эту, уже достаточно забытую войну, когда в его памяти сохранилась уйма куда более занимательных и поучительных историй?
– Им не достает морали, – отвечал граф. – Эти живые зарисовки занятны, но в них нет ответов.
– Какую же мораль можно извлечь из истории Семилетней войны? – иронически вопрошал Джонатан.
– О мой юный друг, – граф поднимал указательный палец, – как раз в раздумьях над событиями той войны достаточно смысла. Надеюсь, мои записки предостерегут кое-кого от желания сражаться на два фронта. Если даже нет, если кое-кто все-таки попытается провернуть подобный фокус, то, по крайней мере, не сейчас. Угрозу развала системы европейской безопасности, сложившейся в прошлом веке, я устранил – это уже не мало. Надеюсь, век девятнадцатый ограничиться местными, не выходящими за рамки Европы столкновениями и не разразится мировой катастрофой.
