Что мог ответить на эти безумные высказывания Джонатан Уиздом? Пожать плечами, пожалеть тронувшегося умишком пережитка, подчас позволить себе незлобивую иронию? Граф не обращал никакого внимания на редкие, легкие насмешки, на которые, случалось, позволял себе сорваться молодой англичанин. После каждого такого укола, остыв, Джонатан начинал корить себя – даже если его работодатель немного не в себе, то в этом безумии было в избытке обаяния и здравого смысла. Оно отлилось в какую-то редко встречающуюся манию, словно граф Сен-Жермен, приписавший себе способность заглядывать в грядущее и, исходя из очертившийся перед его глазами картины, пытался хотя бы в какой-то мере облегчить страдания будущих поколений. По крайней мере, признался себе Джонатан, ему нельзя отказать в искренности и неистребимой любви к людям. Эти чувства каким-то оригинальным образом мешались со знанием горькой истины. Подобный коктейль, случалось, прошибал Уиздома до слез. Порой, засыпая, только на мгновение представив, как он уходит со стариком в объявленную им даль, в сновидческое пространство, он начинал ощущать неодолимый, волнующий зов тайны.
Начинался он с подзванивания, скоро переходящего в вибрирующую повторяющуюся мелодию, исполняемую басовитыми, гундосыми голосами. Затем приходил сон. Чаще всего Джонатан обнаруживал себя на корабле, стремящемся на запад. Или, как подсказывали ему внутренние ощущения, в обход мира. Однажды, в некой жаркой стране, заглянув в полдень в колодец, он увидел звезду. Это было потрясающее, девственное открытие!
Все это время Джонатан даже не вспоминал об удивительном приключении, случившемся с ним в Париже, о знакомстве с не менее странным, чем граф Сен-Жермен, стариком. Предложение барона Ф. казалось не более, чем экстравагантной выходкой свихнувшегося на интригах аристократа, каких, по-видимому, в прошлом, восемнадцатом веке было хоть пруд пруди, и все равно англичанин, помня о негласном обязательстве, аккуратно заполнял второй экземпляр записок. Он пока не решил, как поступить с ними. Мечты мечтами, сновидения сновидениями, но воспоминания Сен-Жермена в самом деле представлялись небесполезными в практическом смысле. Они вполне могли обеспечить будущее разумного и дальновидного человека. Вот какие соображения мирно уживались в его душе, благоденствующей при теплой погоде, в коляске, снабженной мягчайшими рессорами; в соседстве с удивительным старцем пополняющейся запасом впечатлений. Колыхнуло Уиздома в городе Люксембурге, столице герцогства, когда они с огромным букетом цветов явились на местное кладбище и отыскали могилу какого-то неизвестного Ицхака-Шамсоллы-Жака. Могила была ухожена, в изголовье ангел с вскинутыми к небу руками. По основанию камня арабская, заваливающаяся справа налево письменная вязь…
– Персидская, – подсказал Джонатану Сен-Жермен. – Эта надпись сделана на фарси. Шамсолла был родом с Кавказа. Любил море. Особенно ходить под парусом…
Граф помолчал, потом добавил.
– К сожалению, я боюсь обильной воды, качка наводит на меня ужас. А он, бывало, пел на корабле. Как начнет горланить что-то свое, зажигательное, хоть уши затыкай…
Он промокнул глаза, повернулся и, не оглядываясь пошел по аллее к выходу.
Вот когда Джонатана пронзило воспоминание о разговоре с бароном Ф. Он собственно никаких обещаний не давал, они, в общем-то, ни о чем не договорились. В словах барона было много разумного и бесспорного, но за всем обыденным содержанием их беседы и, если хотите, негласного уговора, теперь вдруг открылась та самая ширь, о которой упоминал Сен-Жермен. Явь, ограниченная рамками беседы с бароном, и фантастический простор никак не соприкасались. Одно закрывало другое. Так часто бывает, признался себе Джонатан. В двух шагах от его ног находилась могила неизвестного Ицхака, чистенькое кладбище, купы деревьев за оградой, и над всем пейзажем, как бы отодвинув его, возник не пройденный простор, где задувал свежий ветер и на полуденном небе обозначился рисунок неведомых созвездий. Джонатан на миг оцепенел, удивляясь подступившему видению. Несколько секунд он, затаив дыхание, мысленно рассматривал открывшийся ему берег неведомого моря с нависшими над прибрежной полосой горами. Исполинский конус вулкана, подгоняемый свежим морским ветерком, плыл на восток, в жаркие пустыни, а сбоку, в полнеба вставало блистающее пронзительной белизной, взметнувшее вверх облако. В нем созревала гроза. К вечеру ухнет – Джонатан наверняка знал об этом. Вдоль берега скопления рыбачьих лодок, в них шустрые, мечущие сети люди в шароварах и чалмах… Человек в белом тюрбане на высокой мусульманской башне, взявшись за мочки ушей, уже второй раз пропел «Ашхаду ан ля илл’яха илля Ллáху»… Те, кто успели разлохмаченной веточкой почистить зубы, расстилали коврики…
С некоторым усилием сквозь бирюзовую водную гладь, подбитое желтизной небо, слепящую, броскую белизну облака проступили разбросанные там и тут мраморные изваяния, за каменной кладкой ограды – изумрудно-глянцевые купы деревьев, чуть в стороне возвышалась колокольня из серого камня…
