За первыми поэтическими сочинениями последовали философские трагедии «Федра», «Эдип» и «Медея», – об извечной борьбе между добром и злом. В каждой Сенека задавался вопросом, стоит ли жить, если торжествует зло? Размышления на эту тему подтолкнули к работе над философским трудом «О скоротечности жизни». Заканчивая очередную главу, он удивлялся, насколько свободно текут его мысли, облекаются в точные слова, а слова удачно сочиняют фразы:
«…Коварная природа так устроила, что какому-то животному позволят прожить по пять или по десять поколений человека. А человеку, рожденному для великих дел, положила конец куда скорейший. Рождаемся мы так ненадолго, и отведённое нам время пролетает неощутимо скоро, уходим из жизни, не успев к ней подготовиться.
…Жизнь человеческая довольно долгая, чтобы человеку с избытком хватило на свершение величайших дел. Необходимо всего лишь распределить свою жизнь с умом. Наша расточительность и небрежность позволяют ей утекать у нас меж пальцев, а когда пробьёт наш последний час, мы с удивлением обнаруживаем, что жизнь, течения которой мы не уловили, бесповоротно истекла. Как имущество, пусть и скромное, переданное доброму хранителю, умножается, так и время нашей жизни удлиняется для тех, кто умно им распорядится. Жизнь длинна, если знаешь, на что её употребить, так что, не следует плакаться по поводу того, что нам отводится маловато времени на жизнь!
…Нет науки труднее для человека занятого, чем жить достойно. Преподавателей всех прочих наук сколько угодно; а жизни учишься с рождения, и всю жизнь учишься умирать. Существует опыт великих мудрецов, которые, оставив всё, что им мешало познанию жизни, отказавшись от богатства, от обязанностей, от удовольствий, до глубокой старости отдавались одному занятию – учились жить. Как хорошо известно, так и не научились этому. Что говорить о прочих людях?
…Никто не думает о смерти. Всякий заходит в своих надеждах продлить жизнь далеко вперёд, а некоторые стараются заглянуть вовсе по ту сторону жизни. Они заботятся об огромных надгробиях, о посвящении общественных зданий, о дарах, которые будут положены в погребальный костёр, и о пышной всем на зависть похоронной процессии. А если разобраться, прожили они так ничтожно мало, что следовало бы хоронить их гораздо скромнее, при свечах и факелах…»
По возвращении в Рим Агриппина спешила наверстать упущенные возможности. По указу императора ей вернули гражданские права, дом, но заполучить имущество полностью не удалось, так как Калигула успел распродать большую часть на торгах, как конфискованное у государственной преступницы. Однако после возвращения из ссылки главным для себя Агриппина считала восстановление утраченных связей с влиятельными людьми, пригодных для реализации дерзких замыслов. Она поняла, что в жестокосердном римском обществе вдове с ребёнком трудно выживать, нужна опора в виде состоятельного супруга, непременно знатного рода.
Агриппина остановилась на Сульпиции Гальбе. Аристократ из древнего патрицианского рода, известный военачальник, наместник императора в провинции Испания. И, что немаловажно, не старик и приятной наружности. Правда, Гальба был женат, но это обстоятельство не смутило Агриппину. Она принялась за осаду этой «крепости» женскими чарами, и военачальник не устоял. Ради того, чтобы жениться на племяннице императора Клавдия, Гальба обещал развестись с законной супругой.
О намерениях обольстительницы уведомили мать Гальбы, женщину строгих нравов. Сообщили также его слишком доверчивой супруге. Со стороны семейства Гальбы и родни супруги все дружно встали на защиту брака, трещавшего по швам. В результате развод не состоялся. Агриппине пришлось отступить, но попыток устроить личную жизнь с другими кандидатами она не оставила.
Поглядывая вокруг на женатых, овдовевших и ещё не женатых мужчин, близких к императорскому двору, Агриппина неожиданно посмотрела на императора Клавдия другими глазами, и чем больше она об этом думала, тем отчётливее видела, как осуществить новую задачу. Предстояло опять пустить в ход главное оружие красивой молодой женщины, против чего не устоит, ни один мужчина – обольщение. Даже если он – римский император, женатый на Мессалине, от которой у него двое детей.
