Начиная с правления Августа, в знатных римских семьях вместо изучения римской литературы пришла мода на греческую поэзию. Император Тиберий свободно общался, писал и даже сочинял стихи по-гречески. Клавдий до того как стать императором в совершенстве изучил греческий язык, цитировал Гомера и любил выступать с речами на греческом языке. Вот почему Агриппина поддержала Сенеку и убедила супруга пригласить из Александрии грека Хайремона, а чтобы у того не было возможности отказаться, новому учителю заранее назначили хорошее содержание и незамедлительно послали за ним корабль.
Велико было удивление Хайремона, когда во дворце римского императора он встретил улыбающегося Сенеку.
– Меня, будто злоумышленника, схватили в Библионе, посадили на корабль и привели к императору! – воскликнул старый грек. – Так вот кому я обязан! Я не успел даже попрощаться с женой и дочерьми; их у меня двое.
Сенека постарался отшутиться:
– Я виноват, уважаемый Хайремон, но дело, которое нам предстоит совершить в ближайшие годы, думаю, главнее всех дел, которые ты оставил в Египте. Если всё получится, как я задумал, нам с тобой предстоит, возможно, вырастить будущего римского императора! Представляешь, какая задача и ответственность!
Хайремон, уже не скрывая эмоций, всем своим видом показал, что рад встрече с давним другом. Обустроившись в выделенном дворцовом помещении, через несколько дней Хайремон полностью приобщился к учебному процессу вместе с Сенекой. Но несмотря на дружеские отношения, между ними вспыхивали разногласия по поводу воспитания Луция Домиция.
– Наблюдая за поведением ученика, я увидел в нём глубоко скрытый облик хищного зверя, – с большой озабоченностью высказался Сенека. – Злобность и неуравновешенность, доставшиеся мальчику от природы семейства Агенобарбов, иногда прорываются наружу. В нашей обязанности держать его в строгости, словно стреноженного необъезженного коня, отвлекая от вредных привычек и жестокости нрава. Мне кажется, я разгадал природу Луция Домиция.
– Если разгадал, тогда ты сумеешь удержать его от дурных поступков?
– Великий Платон говорил, что хорошему правителю нужен мудрый наставник, а лучше – философ. Философ уже есть, он перед тобой, дорогой Хайремон, а каким правителем может стать наш ученик, – зависит от меня. Я отвлеку подростка от злонамеренных ошибок, докажу полезность наук и обучения искусствам. Как говорят мудрецы: «Одним довольно будет лекарство указать, другим потребуется его навязывать».
Доводы Сенеки Хайремона не убедили:
– Не всякий ученик находится во власти учителя. Твой ученик сейчас находится в таком возрасте, когда подросток лучше познаёт мир через собственные ощущения, а не вразумляющие речи навязанного ему матерью наставника. Ему недосуг вникать в твои философские рассуждения. Тебе кажется, что ты крепко держишь Луция Домиция за руку, а он, как птица, лёгок на подъём, и ты держишь птицу не за лапу, а за перо, которое вот-вот вырвется. Ты думаешь, что он у тебя весь в руках, а на самом деле держишь пушинку: он оставит её у тебя в руках – и унесётся. От плохой родовой наследственности не уйдёшь – он сыграет с тобой злую шутку. Натворит много такого, что на его же голову падёт.
Удивлённый речью друга, Сенека печально отозвался:
– Надо полагать, ты прав, Хайремон. Недавно видел сон, сильно смутивший меня. Во сне я учил мальчика – вроде бы Луция Домиция, но это был не он. Я узнал его – Калигула! Я всё время думаю, что означает мой сон и почему Калигула. Римляне с содроганием упоминают имя Калигулы – тирана и убийцы. Неужели римскому народу предстоит вновь испытать на себе тиранию Луция Домиция, нового кровавого правителя?
Хайремон задумчиво протянул:
– Представить трудно, но всё возможно. Будем уповать на счастливый конец нашей истории. Сейчас перед тобой мальчик, несмышлёный подросток, а не закоренелое в пороках чудовище. А чтобы не случилось с ним и с нами ничего плохого, постараемся привить ему высокие нравственные нормы. Этим благородным делом занимаются философы, к которым ты себя причисляешь. Вот и действуй, уважаемый Луций Анней Сенека Младший.
На уроке грамматики Луций Домиций неожиданно прочитал стихи:
Яблочко, сладкий налив, разрумянилось на высокой
Ветке, – на самой высокой, всех выше оно. Не видали,
Знать, на верхушке его? Аль видали, да взять – не достали.
Наставник удивился:
– Никогда не слышал. И не могу догадаться, какой поэт написал такие проникновенные строки. Мне понравились.
Луций Домиций засмущался и признался, что это его стихи. Наставник удивился ещё больше:
– Молодец, мой мальчик! Если так начинаешь, есть надежда, что станешь знаменитым поэтом! Конечно, если не бросишь это занятие. В юности я тоже писал стихи, позднее увлёкся сочинением трагедий по греческим мифам. Сейчас не до того.
Домиций, похоже, обрадовался:
– Хочу стать знаменитым поэтом! Ты научишь меня сочинению стихов?
