Сэр Клинтон ненадолго замолчал, а потом продолжил:
— Меня беспокоит еще один момент. Не могу вспомнить контекст этих строк Милтона:
Я давно не перечитывал Мильтона, но я помню, что в юности эти слова поразили меня. Я сильно удивлялся, что это за «двуручный меч»? Наконец, я представил что-то вроде механической фигуры в доспехах и с боевым топором. Один удар — и готово! Не очень приятный предмет для размышлений подростка — приоткрытая в семерках дверь, за которой таится и поджидает что-то этакое. Но, сквайр, о чем же говорилось перед этими строчками?
Когда дело касалось текстов, память Уэндовера была отнюдь не безупречна.
— Э… Что-то насчет жадного волка и ягнят. А еще раньше уйма всего: о пастушьем ремесле, песнях на пастбище, фальшивящей свирели и прочем.
— А, это Люсидас! Теперь я вспомнил, — с облегчением воскликнул сэр Клинтон. — Двуручный меч относится к гражданским и церковным властям, не так ли? Сквайр, спасибо. Вы спасли меня от раздумий. Я думал над другой версией.
Он допил виски и, вставая с места, задал еще один вопрос:
— Лагерь Цезаря находится по пути к дому мисс Херонгейт, если ехать из гольф-клуба?
Уэндовер опасался таких вопросов. Ему совсем не хотелось, чтобы имя девушки связывалось с ночными событиями.
— Да, я хотел вам об этом рассказать, — протарабанил он.
— Хм! Было довольно поздно для возвращения домой, не так ли?
— Должно быть, она задержалась. Может, шина спустила, или еще что-то задержало ее в пути.
— Весьма вероятно, — согласился сэр Клинтон, направляясь к двери.
— Вижу, вы получили телеграмму, — заметил Уэндовер, пытаясь скрыть свое любопытство.
— От вас ничто не ускользнет, сквайр, — парировал сэр Клинтон.
— Что-то интересное?
— Для меня — да. Из консульства в Монровии.
— Значит, там что-то про Ашмуна?
— Да.
— Почему бы вам не дать мне прочесть телеграмму? — буркнул Уэндовер. — Вы знаете, что я не хочу иметь ничего общего с этим парнем. Но понимаю, что вы настроились бороться с моими предрассудками. Ладно, пойду с вами.
— Тогда пошли. Камлет ждет, что мы заберем его. С ним будет рабочий и лопата.
— Зачем?
— Вероятно, копать. Если потребуется. Но, возможно, и не потребуется. Это все, что я могу сказать. Ну, это лишь мое мнение.
Сначала они поехали в полицейский участок, где их ждал инспектор. Подобрав Камлета и его спутника, они отправились в дом Ашмуна. Сэр Клинтон заявил, что хочет увидеть Ашмуна, и компанию впустили в ту же комнату, что и накануне. Через пару мгновений перед ними предстал и сам мулат. Он совсем не был обеспокоен этим визитом к нему на дом. Сэр Клинтон не стал тратить время на разговоры и сразу же перешел к делу.
— Мистер Ашмун, вы ведь не британский подданный?
— О, нет. Я — либериец.
— Позвольте взглянуть на ваши документы, пожалуйста. Паспорт и свидетельство.
Ашмун достал документы и со своей обычной улыбкой передал их старшему констеблю. Сэр Клинтон рассмотрел их.
— Похоже, они совпадают с моими сведениями, — сказал он, возвращая бумаги. — Вижу, что в графе «профессия или род деятельности» вы указали «священнослужитель».
— Совершенно верно, — с легким поклоном ответил Ашмун.
— Имя вашей матери?
— Мета Ашмун. Как и я, она — гражданка Либерии.
— А ваш отец?
Глаза Ашмуна опасно сверкнули, но он все еще играл роль добродушного хозяина.
— Я никогда не знал отца, — учтиво ответил он. — Он исчез, прежде чем я достиг возраста, в котором мог бы узнать что-либо о нем.
— Даже его фамилию?
— Я никогда не носил его фамилию и предпочел забыть ее. Он очень плохо обращался с матерью и бросил ее вскоре после того, как я родился. Конечно, он был одним из вас — белых людей: прохвост, бездельник и беглец. Уже позже я смог подняться.
— Ваши родители были женаты?
— Боюсь, что не смогу предъявить их свидетельство о браке, — заметил Ашмун, потеряв бодрость.
Сэр Клинтон сделал извиняющийся жест.
— Простите. Я лишь хочу убедиться в вашем либерийском гражданстве. Ваш отец был британцем? В этом случае, если он был женат на вашей матери, вы тоже стали британцем, и эти формальности больше не требуются. Если вы сможете чем-то подтвердить тот брак, то будете освобождены от некоторых неприятных ограничений.
Это объяснение, похоже, изменило настроение Ашмуна. Он снова стал учтив и лучезарен.
— А! Понимаю! Но боюсь, тут ничего не поделать. Я — гражданин Либерии и, вне сомнений, иностранец. И должен смириться с трудностями, но, в конце концов, это лишь мелочи.
— Теперь насчет вашей профессии, — продолжил сэр Клинтон. — Я бы хотел узнать, как вы стали священником?
