– Не знаю, – ответила я. – Но вы правы: она нуждается в вас.
– Она нуждается в нас обоих, – сказал он, – и в том, чтобы мы не отвлекались друг на друга, а выполняли каждый свои обязанности в грядущей войне.
Я кивнула.
– Сначала кризис, потом любовь. Наше время придет, Киггс. Я в это верю.
Киггс недовольно нахмурился.
– Не хочется ничего от нее скрывать, это ведь тоже обман. Маленькая ложь ничем не лучше большой, но если бы мы могли, пожалуйста, подождать со всем этим…
– С чем – со всем? С порфирийскими философами? С веселыми историями из детства бастарда?
Он улыбнулся. Ох, я бы долго продержалась на одних этих улыбках. Могла бы сеять и жать их, словно пшеницу.
– Вы знаете, о чем я.
– Вы пытаетесь сказать, что больше не будете целовать мне запястье. Но это ничего, потому что я сама сейчас вас поцелую.
Так я и сделала.
Если бы можно было удержать навсегда одно-единственное мгновение вечности, я бы выбрала это.
Я превратилась в воздух, я была полна звезд. Я стала летящими провалами меж шпилей собора, торжественным дыханием печных труб, шепотом молитвы на зимнем ветру. Я стала тишиной и стала музыкой, единым ясным трансцендентным аккордом, восходящим к Небесному дому. На это мгновение я поверила, что могла бы прямо в теле воспарить на Небеса, если бы не якорь его руки у меня в волосах и не его круглые, мягкие, идеальные губы.
«Нет Неба, кроме этого!» – подумала я, зная: сейчас это истинно настолько, что даже святая Клэр не смогла бы поспорить.
