Балдахин постели танцевал призрачную сарабанду в потоках теплого воздуха. Какое-то время я смотрела на него невидящим взглядом, чувствуя, будто меня раздавили и вынули кости.
Каждое следующее воспоминание матери заполняло пробелы, помогая понять, какой она была. Первое из них, увиденное так давно, сорвало чешую с моих невидящих глаз и разрушило мой покой, как я думала, навсегда. Следующее наполнило меня отвращением к ее бездумному эгоизму, сейчас я уже могла себе в этом признаться. После третьего я ей завидовала, но теперь… что-то изменилось. Не она – мертвеца изменить нельзя – а я сама. Я изменилась. И, поняв причину, крепко прижала ноющее левое запястье к груди.
На этот раз я почувствовала ее мучения, и мои собственные отозвались эхом. Она предпочла папу семье, стране, собственному племени, всему, с чем выросла. Она любила Орму – насколько драконы могут любить – и это сильно помогло мне проникнуться к ней симпатией. Что же до звенящей пустоты в нутре, то она была мне особенно знакома.
– Я думала, никто больше такого не чувствовал, матушка, – прошептала я балдахину. – Я думала, что совсем одна – и что немного сошла с ума.
Перина прекратила попытки меня проглотить, теперь она больше походила на облако, которое поднялось навстречу ослепительному прозрению: она раскрыла существование заговора против ардмагара. Пусть это тяжело, пусть Киггс презирает меня, а ардмагар клянет, я не могу копить эти слова.Но кому можно было рассказать?
Киггс на меня сердился. Глиссельда стала бы допытываться, откуда я узнала и почему не рассказала раньше. Наверное, можно было соврать, сказать, что Орма только что признался мне, но одна только мысль об Орме отозвалась в сердце болью.
Нужно сказать ему. Мне вдруг стало ясно, что он хотел бы это знать.
Я поднялась с первыми лучами солнца и села за спинет, обняв себя руками, чтобы прогнать утренний холод. Сыграла аккорд Ормы, не представляя, ответит он или уже отправился в неизвестном направлении.
Котенок с гудением ожил.
– Я здесь.
– Эта информация составляет восемьдесят три процента того, что я хотела знать.
– А остальные семнадцать?
– Когда ты уезжаешь? Мне нужно с тобой поговорить.
Последовало молчание, сопровождаемое мерным стуком, словно Орма ставил куда-то тяжелые книги. Если он собирался запаковать всю литературу, какая у него была, хорошо, если за неделю управится.
– Помнишь того новоперекинувшегося, которого на меня повесили? Он по-прежнему здесь.
Псы небесные!
– Разве тебя не признали непригодным к учительству?
– Либо всем безразлично, что я веду Базинда к сумасшествию – что возможно, учитывая, насколько он бесполезен, – либо они считают, что он пригодится в сборах, хотя на деле это не так.
Котенок издал какое-то недовольное бормотание, а потом мой дядя четко сказал:
– Это не так.
Я наградила котенка слабой сочувственной улыбкой.
– В ответ на твой вопрос, – продолжил он наконец, – я отправлюсь «домой», «к хирургам» через три дня, на ваш Новый год, после того, как все «упакую». Я «поступлю» так, и «только» так, как требует «закон». Меня «осудили» и «наказали», и «альтернативы» нет.
– Мне нужно поговорить с тобой наедине. Хочу попрощаться, пока ты меня еще помнишь.
Последовала очень долгая пауза, и на мгновение мне показалось, что связь прервалась. Я тревожно постучала по кошачьему глазу, но тут Орма наконец отозвался неожиданно слабым голосом:
– Прошу меня извинить, гортань этого нелепого тела вдруг как-то странно свело, но сейчас она, кажется, снова функционирует. Ты будешь завтра в городе вместе с другими придворными смотреть Золотые представления?
– Не могу. Завтра генеральная репетиция концерта в честь кануна Дня соглашения.
– Не вижу иной возможности нам поговорить. Полагаю, в этом месте я должен был бы громогласно клясть судьбу.
– Давай, – подбодрила я, но на этот раз он действительно отключился.
