Придя в себя, Лоис увидела, что лежит на короткой жесткой койке в темной квадратной комнате – очевидно, в тюремной камере. Площадью примерно восемь квадратных футов, с каменными стенами, помещение освещалось крошечным – не больше квадратного фута – зарешеченным окошком высоко над головой. Из долгого обморока бедная девушка вернулась в холод, мрак и одиночество. В борьбе со слабостью так не хватало человеческого участия! Чтобы ухватиться за жизнь, требовалось приложить усилие, а для усилия не хватало воли. Поначалу Лоис не поняла, где находится, не поняла, как сюда попала, да и не пыталась ничего понять. Природа подсказывала лежать неподвижно, чтобы сердцебиение пришло в норму, поэтому она снова закрыла глаза и мало-помалу вспомнила сцену в молельном доме. Перед мысленным взором предстали ожесточенные, злобные лица, смотревшие на нее как на грязное, ненавистное, враждебное создание. Хочу напомнить, что в Средние века колдовство считалось настоящим, внушавшим ужас грехом, поэтому запечатленное в сердце и сознании Лоис Барклай выражение окружающих лиц рождало в душе странное сочувствие. Господи! Неужели произошло то, о чем она читала и слышала, и Сатана действительно возымел над ней непреодолимую власть? Неужели она действительно попала в лапы демона и, сама того не подозревая, превратилась в ведьму? Воспаленное воображение с несравненной живостью представило все, что довелось узнать об этом: жуткое полночное таинство, присутствие и власть Сатаны. Затем вспомнилась каждая сердитая мысль по поводу дерзости Пруденс, холодной неприязни тетушки Грейс, упрямого до безумства сватовства Манассии и – только сегодня утром, но казалось, что так давно, – возмущение несправедливостью кузины Фейт. Могли ли подобные недобрые мысли принести в себе силу отца зла и незаметно для нее самой воплотиться в мир? Размышляя мучительно и болезненно, несчастная девушка принялась нещадно обвинять себя. В конце концов больное воображение не позволило больше сидеть на месте, и она нетерпеливо вскочила, но что это? На ногах оказались кандалы. Физическая боль послужила во благо, вернув сознание из бескрайней дикой пустыни к реальности. Приподняв кандалы, Лоис увидела порванные чулки, синяки на лодыжках и от внезапной жалости к себе горько расплакалась. Значит, все вокруг боялись, что ей удастся убежать даже из этой камеры. Полная, нелепая безысходность убедила в собственной невиновности и непричастности к сверхъестественным силам, а холодное тяжелое железо развеяло собиравшиеся темные облака иллюзий и бреда.
Нет, ей не выбраться из этой темницы! Не существует иного выхода – ни естественного, ни противоестественного, – кроме как при помощи человека. Но что такое человеческая милость во времена всеобщей паники? Лоис знала, что ее не существует. Не столько разум, сколько инстинкт подсказывал, что паника порождает трусость, а трусость влечет за собой жестокость. И все-таки, обнаружив себя в кандалах, прикованной к стене, Лоис плакала горючими слезами. Отношение казалось настолько жестоким, как будто сограждане действительно ненавидели ее и боялись. Ее, вспомнившую несколько сердитых мыслей и попросившую прощения у Господа, но ни разу не воплотившую мысли в слова, а тем более в дела. Даже сейчас, если бы смогла вернуться домой, она сумела бы любить всех родных. Да, даже сейчас, понимая, что к нынешнему страшному положению ее привело открытое обвинение Пруденс, поддержанное завуалированными свидетельствами тетушки и Фейт. Придут ли они ее навестить? Вспомнят ли добром ту, что многие месяцы делила труды и пищу? Спросят ли, действительно ли она навела порчу на Пруденс и повергла в безумие кузена Манассию?
Никто не появился. Тюремщик торопливо отпер дверь, просунул в щель хлеб и воду и так же торопливо запер, не заботясь о том, достанет ли их узница. Видимо, физические обстоятельства считались для ведьмы неважными. На самом же деле, чтобы дотянуться до еды, потребовалось немало времени и усилий, но молодой голод заставил постараться. Когда Лоис съела часть хлеба и выпила воду, свет в окошке уже начал меркнуть, и она подумала, что пора лечь и попытаться уснуть, но прежде тюремщик услышал, как узница поет вечерний гимн.
В тупое сознание закралась смутная, робкая мысль, что, должно быть, несчастная благодарна даже за малое добро, если нашла молитву для такого дня, который, будь она ведьмой, стал бы разоблачением колдовства. Ну а если нет… Здесь утомленный размышлениями ум споткнулся и замер. Лоис же опустилась на колени и прочитала вечернюю молитву, на миг помедлив перед одной строкой, чтобы убедиться в полном прощении всех и вся, потом посмотрела на посиневшие ноги и снова горько заплакала – не столько от боли, сколько от обиды на то, что, прежде чем это сделать, люди так отчаянно ее возненавидели, – наконец легла и уснула.
