— Не больше, чем того требовалось.
Тяжелое молчание, что следует за этим, говорит мне, что этот подтекст ей совсем не нравится.
В лунном свете, пробивающемся сквозь закрытые занавески, я едва могу различить очертания ее тела под белой простыней. Я не хочу ничего больше, чем просто залезть к ней и как эгоистичный ублюдок, каким я и являюсь, требовать ее доброты для себя. Пять часов причинения боли человеку сделает это с мужчиной. Вместо этого, я осознаю, что меня интересует ее комфорт.
— Ты все еще голодна?
— Ты думаешь, я смогу что-то проглотить сейчас? — скептически говорит она. — После того, как ты разговаривал со мной во время ужина, что я видела на кухне? После того, как пролежала здесь часами и представляла, что ты делаешь с Валентиной?
— Тебе нужно умерить свое воображение.
— А тебе нужно умерить свою чертову порочность. Ты отвратительный. Они должны запереть тебя и выбросить ключи прочь!
— Но ты все равно будешь меня навещать, мой ангел. Ты не сможешь устоять.
К моему большому удивлению, ее полный сарказма смех проходит сквозь меня словно острые гвозди по классной доске.
— Думаешь, что ты такой неотразимый, правда? Тебе знаком Стокгольмский синдром, Данте? Ничто из этого нереально. Если я когда-нибудь выберусь из этого места, то побегу только по одному направлению — как можно дальше от тебя.
— Ох, милая, не дразнись. Ты никогда не убежишь от меня.
Для такой небольшой женщины, она двигается очень быстро. Бам! Ее пощечина такая сильная, что я отшатываюсь назад. У меня все еще перед глазами мерцают звезды, когда я хватаю ее за запястье, предотвращая вторую пощечину, и оборачиваю ее тело пока она не оказывается лицом вниз на кровати, с руками закрученными за спиной, а я стою над ней на коленях.
— Убери от меня свои руки, — кричит она.
— Слишком поздно для этого, — я рву подол ее футболки, пока она не оказывается болтаться на ее бедрах. — Я говорил тебе прежде про резкие движения рядом со мной… сейчас, я собираюсь наказать тебя за это.
Я слышу, как у не перехватывает дыхание. Боже, я люблю этот конфликт в ней. Я, блядь, живу для этого. Она ненавидит меня и хочет меня, и это чертовски сводит ее с ума. Мои глаза уже начинают привыкать к отсутствию света, и я могу видеть перед собой идеальный изгиб ее задницы, которая так и умоляет меня вонзить в нее зубы. Вместо этого, я взмахиваю рукой и сильно ударяю ею по ее нежной плоти.
— Бл*ть! — кричит она, интенсивность моего жгучего удара толкает ее вперед.
Мой член дергается. Я садистский ублюдок. Причинение боли и удовольствия так тесно переплетается со мной. Я не вижу одного без другого. Внезапно мне хочется сделать ей больно, чтобы потом я смог успокоить ее. Вертеть ее эмоциями, пока она не будет видеть только меня.
— Не матерись, — рычу я, стискивая челюсть, когда моя эрекция упирается в ширинку. — От этого тебе будет только хуже.
Я не могу больше сдерживаться. Слишком сильно нуждаюсь в ней. У этой женщины есть способность заставить меня потерять всякий здравый смысл и рассудок. Я снова опускаю ладонь, чуть сильнее на этот раз, но я не могу сдержаться. Она хнычет, но держит свой рот закрытым и это заводит меня еще сильнее. Я желаю ее силы так же, как и света.
Наношу еще три удара, каждый все более сильный, чем прежний, прежде чем срываю ее трусики вниз по бедрам и скольжу в нее двумя пальцами. Иисус, она мокрая.
— Это завело тебя, не так ли, мой ангел?
— Я ненавижу тебя, — отвечает она, ее голос приглушен от подушки, а щеки мокрые от слез.
— Это очень тонкая грань между этим и альтернативой, — говорю я, потянувшись к ремню.
Боль от первого шлепка вызывает у меня слезы. Черт, как же больно. Но во мне есть странное желание, которое перекрывает худший дискомфорт. Внезапно я начинаю ощущать каждый изгиб, каждую трещинку на своем теле, начиная от тяжести груди, плотно прижатой к матрасу и заканчивая болезненной потребностью в моей сердцевине, которая сейчас сочится влагой. С каждым новым ударом все мои ощущения обостряются. Это унизительно, когда с тобой так обращаются, но прилив темной эйфории не похож ни на что другое, испытанное мной раньше. В испуге я понимаю, что хочу, чтобы он делал со мной это.
Я насчитываю пять мучительных сильных захватывающих дух ударов, прежде чем он заканчивает и склоняется надо мной, атакуя меня запахом горячего и возбужденного мужчины, и я чувствую, как он грубо толкается в меня пальцами.
— Это завело тебя, не так ли, мой ангел?
— Я ненавижу тебя, — лгу я.
Мой голос приглушен из-за подушки, а щеки мокрые от слез. Если я продолжу говорить это вслух, тогда, возможно, мои слова скроют правду от нас обоих.
— Очень тонкая грань пролегает между этим и альтернативой.
Он прав. Я никого не смогу одурачить в этой комнате.