Сердце бури полностью

– Национальное собрание пойдет на поводу, должно пойти на поводу у народа. Люди никогда не простят Людовику, что он их бросил. Поэтому dignum et justum est, aequum et salutare[19], если Школе верховой езды придется поступить по-нашему. Мы составим петицию. Какой-нибудь писака вроде Бриссо набросает призыв к свержению Людовика. Инициаторами выступят кордельеры. Вероятно, якобинцев придется долго уговаривать подписать петицию. Семнадцатого июля весь город придет на Марсово поле праздновать годовщину взятия Бастилии. Мы соберем под петицией тысячи и тысячи подписей и вручим ее Национальному собранию. Если они откажутся действовать в соответствии с нашими требованиями, мы захватим Национальное собрание – как велит нам священный долг, и так далее и тому подобное. Теоретически все обоснуем, когда будет время.

– Вы хотите выступить против Национального собрания с оружием в руках?

– Да.

– Против наших представителей?

– Которые ничего из себя не представляют.

– Устроим резню?

– Черт вас подери, – сказал Лакло, и кровь бросилась ему в лицо. – Неужели мы проделали весь этот путь ради того, чтобы в конце отступиться, повести себя как хнычущие гуманисты – сейчас, когда все в наших руках? – Он раскинул руки ладонями вверх. – Вы верите в бескровные революции?

– Я никогда такого не утверждал.

– Даже Робеспьер в них не верит.

– Я просто хотел, чтобы вы прояснили вашу позицию.

– Понимаю.

– А что потом, когда мы свергнем Людовика?

– Тогда, Дантон, мы с вами разделим добычу.

– А с Филиппом поделимся?

– Он уже отказался от трона. Но Филипп вспомнит о долге, если я задушу Фелисите собственными руками, и уверяю вас, это будет упоительно. Только вообразите, Дантон, мы станем править страной. Сделаем Робеспьера министром финансов, говорят, он малый честный. Вернем Марата на родину и пусть задаст перцу швейцарцам. Мы…

– Лакло, это несерьезно.

– Понимаю. – Шатаясь, Лакло поднялся на ноги. – Я знаю, чего вы хотите. Филипп Легковерный взойдет на престол, а через месяц господина Лакло найдут мертвым в канаве. На него случайно наедет карета. А еще два месяца спустя в канаве найдут короля Филиппа – неудивительно, это очень опасный участок дороги! Наследники и правопреемники Филиппа долго не проживут, конец монархии, правление мсье Дантона.

– Как далеко вас заносит воображение.

– Говорят, когда пьешь без продыху, начинаешь видеть змей, – сказал Лакло. – Огромных питонов, драконов и прочее. Вы готовы, Дантон? Готовы рискнуть вместе со мной?

Дантон не ответил.

– Готовы, готовы. – Лакло встал, немного пошатываясь, и распахнул руки. – Триумф и слава. – Руки упали вдоль тела. – А затем, вероятно, вы меня убьете. Ничего, я готов рискнуть. Ради примечания в учебнике истории. Видите ли, я страшусь безвестности. Нищая, всеми забытая старость, ничтожный конец посредственности, без всего, как говорит тот английский поэт. «Вот идет старина Лакло, когда-то он написал книгу, не припомню названия». Я ухожу, – промолвил он с достоинством. – Прошу только, чтобы вы подумали еще.

Он качнулся к двери, навстречу входившей Габриэль.

– Милая маленькая женщина, – пробормотал Лакло себе под нос.

Они слышали, как он с грохотом спускается по лестнице.

– Думаю, вы должны знать, – сказала она. – Их вернули.

– Семью Капетов? – спросил Камиль.

– Королевскую семью.

Она вышла, мягко закрыв за собой дверь. Они прислушались. Над городом нависли зной и тишина.

– Люблю, когда наступает перелом, – сказал Камиль. Короткая пауза. Дантон смотрел сквозь него. – Я буду поддерживать в вас дух ваших последних республиканских речей. Пока Лакло разглагольствовал, я размышлял – сожалею, но Филиппу придется уйти. Вы используете его, а после избавитесь от него.

– Вы хладнокровны, как… – Дантон замолчал. Он не мог найти, с чем сравнить хладнокровие Камиля, когда тот откидывал волосы со лба изящным движением запястья, говоря: «Вы используете его, а после избавитесь от него». – Этот жест у вас от рождения или вы подхватили его от какой-нибудь шлюхи?

– Сначала отделаемся от Людовика, потом развяжем бой.

– Мы можем все потерять, – сказал Дантон.

Впрочем, он уже все обдумал: всегда, когда казалось, будто он охвачен приступом безрассудной и насмешливой враждебности, его разум продолжал спокойно анализировать ситуацию. Он уже все для себя решил. Он был готов.

Короля и его семью перехватили в Варенне; они преодолели сто шестьдесят пять миль от нелепого начала до неловкого конца пути. Шестьсот человек окружали карету в начале их обратного путешествия. День спустя к семье присоединились три депутата Национального собрания. Барнав и Петион сидели вместе с ними в карете-берлине. Дофин проникся симпатией к Петиону. Он болтал с ним, крутил пуговицы на его сюртуке и пытался разобрать выгравированный на них девиз: «Живи свободно или умри».

– Мы должны держаться с достоинством, – снова и снова повторяла королева.