Дочери: первой нечего поставить в вину, кроме излишней застенчивости, Бабетта не лишена подросткового очарования. Что до Элеоноры, то должен признать…
Дюпле изо всех сил стараются ему угодить – Бог знает, когда в последний раз кто-нибудь брал на себя труд о нем позаботиться. Условия там довольно спартанские, на наш избалованный вкус. Боюсь, когда мы хихикаем над тем, что Камиль называет «простой хорошей едой и простыми хорошими дочерями», мы демонстрируем не лучшие свои качества.
Впрочем, скоро что-то в атмосфере этого дома начало меня смущать. Некоторые из нас насторожились, когда семья бросилась собирать портреты новообретенного сына и развешивать их по стенам. Фрерон спросил, не кажется ли мне, что позволять им такое – признак чрезмерного тщеславия? Полагаю, у нас у всех есть портреты, даже у меня, от которого художники должны бы шарахаться. Но с ним было иначе: вы сидели с Робеспьером в маленькой гостиной, где он иногда принимал посетителей, и чувствовали, что он смотрит на вас не только во плоти, но еще и в масле, угле и терракоте. Всякий раз, когда я навещал его – что случалось нечасто, – я замечал новый портрет. Они пугали меня – не только портреты и бюсты, но и то, как смотрело на Робеспьера все семейство. Они были благодарны, что он переступил их порог, однако теперь им этого мало. Они с него глаз не сводят: отец, мать, юный Морис, Симон, Виктуар, Элеонора, Бабетта. И здесь я бы себя спросил: чего в действительности хотят эти люди? Чего я лишусь, если дам им это?
Если к концу девяносто первого года мы и приуныли, всякое уныние развеяла нескончаемая комедия – возвращение Камиля к адвокатской деятельности.
Они умудряются тратить уйму денег, он и Люсиль, хотя, как большинство патриотов, отказались от слуг и кареты, чтобы избежать публичного осуждения. (А вот у меня карета есть, – боюсь, я ценю удобства выше рукоплесканий толпы.) Но куда утекают их деньги? Они живут в свое удовольствие, Камиль играет, Лолотта расточительна, как любая женщина. Но в целом Камиль затеял эту авантюру скорее для развлечения, чем из-за нехватки средств.
В былые дни он заявлял, что заикание – непреодолимое препятствие для его адвокатской карьеры. Конечно, пока не привыкнешь, его манера может вызвать раздражение, неловкость или смущение. Однако Эро утверждает, что Камилю удавалось выжимать из потерявших голову судей небывалые вердикты. Определенно, его заикание то пропадает, то снова возвращается. Пропадает, когда он рассержен или хочет любой ценой добиться своего. Появляется, когда он чувствует, что его третируют, или когда хочет показать себя хорошим, но чуточку беспомощным человеком. То, что спустя восемь лет знакомства он иногда пытается проделать этот трюк со мной, свидетельствует о его неистощимом природном оптимизме. И у него получается – бывают дни, когда я настолько верю в беспомощность Камиля, что готов ходить за ним по пятам и открывать перед ним двери.
До Нового года все шло гладко. Затем он взялся защищать парочку, содержавшую игорный дом в пассаже Радзивилла. Камиль осуждает вмешательство государства в то, что полагает вопросом личной морали. Он не только выразил свое мнение публично, но и заклеил плакатами весь Париж. И теперь Бриссо, который обнаруживает прискорбную назойливость как в политике, так и в частной жизни, разъярен. Он нападает на Камиля сам и подрядил одного из своих писак обличать его в прессе. В результате Камиль заявил, что «уничтожит Бриссо».
– Я просто напишу его биографию, – сказал он. – Мне не придется ничего выдумывать. Он плагиатор и шпион, и если я до сих пор не обнародовал эти факты, то лишь из сентиментальных соображений, в угоду нашему давнему знакомству.
– Ерунда, – заметил я, – скорее в угоду страху перед тем, что он в отместку способен поведать о вас.
– Когда я с ним покончу… – начал Камиль, но тут мне пришлось вмешаться. Пусть мы не сходимся во мнениях по вопросу войны, но, если мы претендуем на некую формальную власть, Бриссо и его друзья из Жиронды – наши естественные союзники.
