Она была уверена: они вернут себе власть. Однако придется побороться. Двадцатое июня, так называемое «вторжение» в Тюильри, обернулось фиаско, шуткой. Все было дурно организовано от начала до конца, и кажется, эта неспособность к действию становилась правилом.
Теперь Манон проводила вечера на галерее для публики Школы верховой езды, где, скрипя зубами, слушала дебаты. Однажды на галерею влетела женщина в алом мундире с пистолетом за поясом. Манон тревожно огляделась, ища глазами привратника, но никого, кроме нее, появление красотки не смутило. Молодая женщина смеялась, ее окружала толпа почитателей. С хозяйским видом усевшись на скамью, она провела рукой по остриженным на мужской манер рыжевато-каштановым волосам. Ее поклонники аплодировали Верньо, выкрикивали его имя и имена других депутатов. Затем они начали передавать друг другу яблоки, которыми принялись дружно хрустеть, пока не сгрызли их до сердцевины.
Верньо поднялся к ней на галерею, и она сдержанно поздравила его с отличной речью – у него и без Манон хватало поклонников. Странной рыжей бестии Верньо едва кивнул.
– Это Теруань, – пояснил он. – Удивительно, что вы ни разу не встречались. Она выступала в клубе якобинцев весной, рассказывала о своих злоключениях в австрийском плену. Ей уступили трибуну. Немногие женщины могут таким похвастаться.
Он запнулся с видом человека, который сам загнал себя в угол. Затравленное, слегка мятежное выражение появилось на его лице.
– Не смущайтесь, – пробормотала Манон. – Я не стану просить у вас трибуну для себя. Я не отношу себя к женщинам-воительницам.
– Да что о них говорить, – сказал Верньо. – Уличные девки.
Она могла бы двинуть его в челюсть, но в словах Верньо содержалось сладостное обещание – ее снова брали в компанию. Манон улыбнулась.
– Уличные девки, – повторила она.
Ребенок энергично толкался у нее в животе. Люсиль едва удавалось сидеть более или менее прямо, не говоря о том, чтобы развлекать гостью.
– Черт, неужто вам не жарко в этой алой хламиде? – спросила она, разглядывая мундир Теруань. – Не пора ли снова одеться в цивильное?
Она заметила, что обшлага мундира обтрепались, а ткань впитала уличную пыль и вылиняла.
– Камиль меня избегает, – пожаловалась Теруань, меряя комнату шагами. – С тех пор как я вернулась в Париж, он обменялся со мной едва ли парой слов.
– Он занят, – сказала Люсиль.
– Ну разумеется. Играет в карты в Пале-Рояле, обедает с аристократами. Как уделить время старому другу, когда на свете столько шампанского, которое нужно выхлестать, и столько пустоголовых сучек, которых нужно отодрать?
– Включая вас, – пробормотала Люсиль.
– Нет, я не из таких. – Теруань остановилась. – И никогда такой не была. Я не спала ни с Камилем, ни с Петионом, ни с одним из двух десятков мужчин, о которых пишут газеты.
– Газеты чего только не напишут, – заметила Люсиль. – Сядьте, пожалуйста, меня раздражает это алое мельтешение.
Теруань и не подумала ее послушаться.
– К примеру, Луи Сюло. Эти грязные «Деяния апостолов»! Почему Луи Сюло до сих пор на свободе, хотелось бы знать? Почему он до сих пор коптит небо?
Может, притвориться, что у меня начались схватки, подумала Люсиль. Она тихо застонала, но на Теруань это не произвело никакого впечатления.
– Почему Камиль вечно выходит сухим из воды? – спросила она. – Когда Сюло надо мной смеется, Камиль смеется вместе с ним, они только и знают, что выдумывать против меня новые пасквили, приписывать мне новых любовников, выставляя меня на посмешище. Но почему никто не скажет Камилю: как ты можешь водиться с Сюло и называть себя патриотом? Скажите, Люсиль, почему так происходит?
– Не знаю. – Люсиль покачала головой. – Это тайна. Возможно, это как в семье – одному из детей всегда позволяется больше, чем прочим? Наверное, так и с революциями.
– Но я страдала, Люсиль. Я сидела в тюрьме. Почему никто не хочет войти в мое положение?
Господи, подумала Люсиль, вот зарядила, теперь до вечера не уймется. Шатаясь, она встала. Теруань была готова расплакаться. Заквохтав, как наседка, Люсиль положила руку на плечо гостьи, мягко направив ее к синей кушетке.
– Жанетта, – позвала она, – принесите мне лед. Чего-нибудь холодного, чего-нибудь сладкого.
Под алой тканью рука гостьи была суха и горяча.
– Вы больны? – спросила Люсиль. – Анна, детка, что с вами сделали?
Прижимая сложенный носовой платок к вискам Теруань, она видела себя со стороны, словно глазами залетного ангела, и думала, все-таки я святая, забочусь об этой лгунье.
Теруань сказала:
– Вчера я пыталась поговорить с Петионом, а он притворился, что меня не узнал. Я хочу поддержать людей Бриссо, а они делают вид, будто меня не существует. А я существую!
– Конечно существуете.
Теруань опустила голову. Слезы полились из ее глаз.
– Когда родится ребенок?
– Доктор сказал, на следующей неделе.
– У меня был ребенок.
– Что? Правда? Когда?
– Она умерла.
– Простите.
