– Ей было бы… даже не знаю. Прошло много лет. Теряешь счет времени. Она умерла весной, до взятия Бастилии. Хотя нет, в восемьдесят восьмом, я почти ее не видела. Она жила у приемной матери, и каждый месяц я отсылала ей деньги, отовсюду, где бы ни была, из Италии, Англии. Но это не значит, что я бессердечная, Люсиль, это не значит, что я ее не любила. Она была моей доченькой.
Люсиль снова опустилась в кресло, прикрыв руками свое извивающееся дитя, и нахмурилась. Что-то в тоне Теруань – что-то, чему было трудно подобрать название – заставляло сомневаться в правдивости ее слов.
– Как звали вашу дочь? – спросила она.
– Франсуаза-Луиза. – Теруань разглядывала свои руки. – Однажды мы снова будем вместе.
– Непременно, – сказала Люсиль. Наступило молчание. – Хотите рассказать мне об австрияках?
– Да, австрияки. Они очень странные. – Теруань запрокинула голову, рассмеялась двусмысленным, деланым смехом. Пугало, как она резко меняет тему разговора, переходя от слез к смеху. – Они хотели, чтобы я рассказала им всю свою жизнь с самого рождения. Где вы были такого-то числа, месяца, года? Я отвечала, что не помню. Позвольте освежить вашу память, мадемуазель, говорили они и вынимали долговые расписки, квитанции, счета из прачечной. Меня пугали эти клочки бумаги. Выходило, что с тех пор, как я научилась писать, проклятые австрияки за мной следили.
Люсиль подумала: если хотя бы половина из этого правда, то что им известно о Камиле? О Жорж-Жаке?
– Вы же понимаете, что это невозможно, – сказала она.
– Откуда вы знаете? У них был контракт, который я подписала в Англии с итальянским учителем пения, моим антрепренером. И мне пришлось признать, что это мой почерк – я помню, как я его подписывала. Итальянец должен был улучшить мою технику, а я расплатилась бы будущими гонорарами. Я подписала этот контракт, Люсиль, одним туманным вечером в Лондоне, в Сохо, в доме моего учителя на Дин-стрит. А теперь скажите, если сможете, как этот клочок бумаги перенесся из Лондона на стол коменданта тюрьмы в Куфштайне? Если они не следили за мной все это время, как они сумели его раздобыть? – Внезапно она снова рассмеялась, глупым, тревожным смехом. – Я подписала эту бумагу, а ниже добавила: «Анна Теруань, девица». И они давай меня спрашивать, кто такой этот англичанин мистер Девиц? Вы вступили с ним в тайный брак?
– Вот видите, – сказала Люсиль. – Выходит, они не знали про вас всего. А Куфштайн, на что он похож?
– Он стоит прямо на скале, – сказала Теруань. И снова ее настроение изменилось, теперь она напоминала добрую старую няньку, которая мирно повествует о минувших годах. – Из окна моей камеры я видела горы. У меня был белый стол и белый стул. – Она нахмурилась, словно пытаясь вспомнить. – Когда меня заперли, я все время пела. Я исполнила все арии, которые знала, все уличные песенки. Когда я допевала до конца, то начинала сначала.
– Вас били?
– Нет, что вы. Они были вежливы, они были… нежны. Каждый день мне приносили еду и спрашивали, что я желаю на обед.
– Чего же они от вас добивались, Анна? – спросила Люсиль. Ей хотелось добавить: ведь вы ничто.
– Они сказали, что это я организовала октябрьские волнения, и хотели знать, кто мне заплатил. Утверждали, что я въехала в Версаль верхом на пушке и что это я привела туда женщин, а в руке у меня была шпага. Но вы же знаете, что все было иначе. Я тогда жила в Версале, снимала там комнату, чтобы каждый день слушать дебаты в Национальном собрании. Да, я разговаривала с женщинами, разговаривала с гвардейцами, но, когда они ворвались во дворец, я мирно спала в своей постели.
– Надеюсь, кто-нибудь сможет это подтвердить, – сказала Люсиль.
Теруань уставилась на нее непонимающе.
– Не важно, я пошутила, – продолжила Люсиль. – Видите ли, Анна, после падения Бастилии уже не важно, где вы были на самом деле, – важно, что говорят об этом люди. Вам не переписать прошлого, даже не пытайтесь. Как только вы становитесь публичной фигурой, люди начинают приписывать вам слова и поступки, и вам придется с этим жить. Если они считают, что вы въехали в Версаль верхом на пушке, боюсь, так оно и было.
Теруань подняла на нее глаза.
– Правда? Да, так оно и было.
– Я вовсе не имела в виду… – Господи, подумала Люсиль, кажется, она не в себе. – Никакой пушки не было, но… ну, вы же понимаете?
Теруань мотнула головой:
– Меня расспрашивали о якобинском клубе. Интересовались, кто платит за речи? А я ничего не знаю про якобинцев. Австриякам не понравились мои ответы.
– Некоторые думали, мы вас больше не увидим.
– Говорят, я должна написать книгу. Но у меня нет образования, Люсиль, для меня написать книгу все равно что слетать на Луну. Как думаете, Камиль согласится написать ее за меня?
– Почему австрияки вас отпустили, Анна?
– Они отвезли меня в Вену. Я видела канцлера, главного министра императора, в его частных покоях.
– Вы не ответили на мой вопрос.
