– Я сказала, какая разница. – Бабетта спрыгнула с кровати и подошла к нему. Стоя над ним, положила руку ему на плечо. – Здесь только вы и я. – Она подняла руку и выдернула шпильки из пучка. Распущенные волосы мышиного цвета, алый румянец… – Все еще хотите уйти?
И тогда она рванется за тобой вниз по лестнице, а там будут стоять (видал он и такое) Элеонора и Морис Дюпле с племянником. Камиль перехватил свое отражение в зеркале – вид у него был сердитый, виноватый, смущенный. Бабетта отступила назад, прислонилась к двери спиной и рассмеялась ему в лицо – сейчас она не была самой забитой и унижаемой в семействе Дюпле.
– Это нелепо, – сказал он. – Это неслыханно.
Она сузила глаза. У нее было лицо браконьера, который с утра обходит капканы.
– И никакой романтической интерлюдии, – сказал Камиль. – Вам подавай кровь.
– Разве у нас мало общего?
Она была ребенком, но ребенком крепким, и собиралась стоять насмерть. Когда он попытался оттащить Бабетту от двери, ее кружевная косынка соскользнула и упала на пол. Интересно, портной мадам Дюпле догадывался, для чего ей косынка? Какая белая и пышная девичья грудь.
– Смотрите, как я дрожу.
Она схватила его руку и приложила к своему обнаженному горлу – он ощутил биение пульса под кожей.
– Вы до меня дотронулись, – сказала она, а лицо молило о насилии.
Камилю захотелось ее ударить, но тогда она станет кричать. Господи, надо предупредить других. Он мысленно составил список тех, кто должен знать.
– Не останавливайтесь, – сказала она. – Нам никто не помешает. Дверь я заперла. Продолжайте.
Он поднял косынку с пола, набросил ей на плечи и крепко – так, что пальцы впились в кожу, – схватил ее за руку выше локтя.
– Я позову ваших сестер, – сказал он. – Думаю, вы нездоровы.
Она с изумлением смотрела на него.
– Вы делаете мне больно, – пробормотала она.
– Не придумывайте. И волосы приберите.
Странно, но на ее лице отразились не гнев или растерянность, а досада. Она отбросила его руку и кинулась к окну. Ее лицо пылало, она тяжело дышала. Он подошел сзади и слегка встряхнул ее.
– Прекратите, вы только хуже себе сделаете, еще в обморок упадете.
– А вам придется объясняться. А еще я могу позвать на помощь. Никто вам не поверит.
Внизу во дворе работники перестали пилить и посмотрели вверх. Сверху Камиль не видел их лиц, но представлял, как они хмурят брови. Морис Дюпле медленно приближался к дому, мгновением позже раздался тонкий женский крик, Дюпле ответил неразборчиво, но резко, и снова пронзительный женский вскрик, и топот ног по лестнице.
Камиль похолодел. Она скажет все, что захочет, и ей поверят. Под окнами тем временем собралась небольшая толпа. Работники задирали голову, на лицах застыло ожидание.
Дверь распахнулась. Проем заполнил Морис Дюпле, крупный и энергичный, в рубахе с закатанными рукавами. Он раскинул руки, славный якобинец Дюпле, и произнес фразу, которая впервые прозвучала в истории человечества:
– Камиль, у вас сын, ваша жена чувствует себя хорошо и ждет не дождется вас дома.
Море улыбок в дверях. Камиль стоял, пытаясь побороть страх. Отвечать незачем, подсказал ему внутренний голос, все решат, что ты слишком взволнован и вне себя от счастья. Элизабет отвернулась и незаметно оправила одежду.
– Поздравляю, – промолвила она весело. – Для вас это большое достижение.
– У Максимилиана теперь есть крестный сын, – сияя, сказала мадам Дюпле. – Дай-то Бог, когда-нибудь заведет своего.
Морис Дюпле заключил Камиля в объятия. Это было сильное, резкое, патриотическое объятие, якобинец обнимал якобинца. Лицо Камиля вжалось в мясистое плечо плотника. Он представил, как обращается к потной белой коже, слегка прикрытой грубым льном: ваша младшая дочь – насильница. Нет, решил он, лучше всего молчать, иначе его поднимут на смех. А сейчас ему нужно домой, к Люсиль, отныне он будет вести себя крайне благоразумно и добродетельно.
Первое утешение этого дня – роды заняли меньше времени, чем все опасались. Всего-то двенадцать часов. Вторым утешением стал крошечный черноволосый младенец, лежавший подле ее руки. Люсиль ощущала такой подъем, такую чистую силу любви, что не могла говорить. О чем только тебя не предупреждают до родов, но никто не предупредил ее об этом. Впрочем, говорить она все равно не смогла бы – на нее навалилась такая смертельная усталость, что Люсиль с трудом удерживала голову.
