– Да здравствует республика, – промолвил Верньо и начал пробираться к председательскому помосту.
Террор есть не что иное, как быстрая, строгая, непреклонная справедливость… Он не столько частный принцип, как частное следствие общего принципа демократии, используемого при наиболее неотложных нуждах отечества… Революционное правление – это деспотизм свободы против тирании.
Одним словом, во времена этих правлений естественная смерть известного человека была так редка, что подавалась как событие и сохранялась историками для грядущих поколений. За время одного консульства, повествует хронист, понтифик по имени Пизоний умер в собственной постели, и это сочли чудом.
– Тесть! – радостно восклицает Камиль и указывает на Клода. – Вот видите, – взывает он к слушателям, – никогда нельзя ничего выбрасывать. Любой предмет, сколь угодно потрепанный и вышедший из моды, может пригодиться. Итак, гражданин Дюплесси, поведайте мне кратко, можно в стихах или комических куплетах, как управлять министерством.
– Такое мне не снилось и в кошмарах, – говорит Клод.
– Нет, мне не доверили министерство – пока нет. На страну должно обрушиться еще некоторое количество бедствий, прежде чем это случится. А новость такая: Дантон теперь министр юстиции и хранитель печатей, а Фабр и я – его секретари.
– Актер, – говорит Клод. – А еще и вы. Я не люблю Дантона, но я ему сочувствую.
– Дантон – вождь Временного правительства, поэтому вести дела министерства придется мне, Фабр может не беспокоиться. О, я должен написать отцу, дайте мне поскорее бумагу. Нет, лучше напишу ему прямо из министерства, за моим большим столом, и пошлю опечатанным.
– Клод, – говорит Аннетта, – где твои манеры? Поздравь его.
Клод вздрагивает:
– Один вопрос, технический. Министр юстиции также является хранителем печатей, но это один человек, и у него всегда был один секретарь. Всегда.
– Какая скаредность! – возмущается Камиль. – Жорж-Жак выше этого. Мы перебираемся на Вандомскую площадь и будем жить во дворце!
– Дорогой отец, не воспринимай это так мрачно, – взывает Люсиль.
– Нет, ты не понимаешь, – говорит Клод. – Он добился, чего хотел, теперь он власть. Любой, кто устроит новую революцию, будет целить в него.
Ощущение, что происходит нечто несусветное, какое-то недоразумение, мучает Клода еще сильнее, чем в дни падения Бастилии. То же самое думает и Камиль, когда размышляет над словами тестя.
– Нет, все не так! Впереди у нас много славных сражений. Сначала разберемся с бриссотинцами.
– Вы ведь любитель сражений, не так ли? – спрашивает Клод.
На миг перед ним предстает альтернативный мир, где в кофейнях он небрежно роняет в разговоре: «мой зять, секретарь министра». На самом же деле его жизнь прошла зря – за тридцать лет усердных трудов ему не довелось сблизиться с секретарем министра, а теперь его вынудили к близости к секретарю безумные женщины и то, как они устроили свою жизнь. Только гляньте, как они набросились с поцелуями на новоиспеченного секретаря. Клод мог бы пересечь комнату и погладить его по макушке. Разве он не видел однажды, как новый министр, рассуждая на патриотическую тему, рассеянно запустил пальцы душителя в кудри нового секретаря, который сидел, склонив голову? Позволит ли министр себе такие вольности перед подчиненными? Клод решает воздержаться от проявления нежных чувств. Он смотрит на зятя. Только поглядите – так бы и набросился на него с кулаками. Сидит, ресницы опущены, взгляд уперся в ковер. О чем он думает? Точно не о том, о чем надлежит думать секретарю министра.
Камиль смотрит в пол, но перед мысленным взором видит Гиз. Письмо, которое он только намерен написать, уже написано в голове. Он невидимкой плывет над Плас-д’Арм, просачивается в закрытую дверь узкого белого дома, проникает в отцовский кабинет. На столе лежит «Энциклопедия права» – определенно, мы уже добрались до низовьев алфавита.
Действительно, перед нами том шестой. Сверху лежит письмо из Парижа. Чей почерк? Его собственный. Почерк, на который жалуются все издатели, его неповторимый почерк! Открывается дверь, входит отец. Как он выглядит? Ничуть не изменился с последней встречи: худощавый, седой, суровый, отчужденный.
